Независимый бостонский альманах

Как пишутся рецензии в "Новом журнале"

01-01-1997

        Раздел литературной критики вот уже два года ведет в "Новом журнале" Анатолий Симонович Либерман, профессор германистики Миннесотского университета.
Он любезно согласился ответить на вопросы, относящиеся к теме эмигрантской литературы и рецензий.
Роман Гуль однажды сказал, что произведения эмигрантских писателей - это русская уездная литература. В какой-то мере он был прав. Провинциализм литературы, которая создается диаспорой, насильно оторванной от родины и не имеющей с ней контактов, объясняется не качеством изданных книг (среди низ могут быть и шедевры), а неестественностью ее существования. Гетто есть гетто, даже если в нем живут великие мастера. "Новый журнал" (НЖ) был рассчитан на русскоязычную среду в рассеянии, а большой мир с трудом пробивался на его страницы. Фолкнер, Стейнбек, Томас Манн, Селлинджер, Камю и многие, многие другие выпускали книгу за книгой, но ни на одну из них НЖ не напечатал рецензии, ибо перед редактором стояла задача не отразить "всемирный литературный процесс", а поддержать традиции свободной русской литературы. Эту ограниченность надо, видимо, принять за данность.

В центра внимания журнала были книги, изданные в эмиграции: проза, стихи, история и искусство России (в основном авторов- эмигрантов), ее экономика, политика и т.д. Выпали из этого ряда только языкознание (за все годы я обнаружил лишь одну рецензию на русско-английский словарь и еще одну книгу о заимствованиях в русском языке) и теория литературы. Эта тематика не изменилась до сих пор, но деление на пресловутые два лагеря остались в прошлом. В редакцию НЖ поступало большое количество книг, но рецензий удостаивались сравнительно немногие. То же происходит во всех журналах. Трудно сказать, как проводился отбор. Несомненно, что близость к редакции и знаменитость играли не последнюю роль и здесь. НЖ - не исключение.

Бунина, Ремизова или Шмелева было рецензировать интереснее, чем сборник стихов начинающего поэта, а читателям интереснее узнать, что написали самые интересные авторы. Существенно и то, что редактор далеко не всегда сам успевает прочесть рецензируемую книгу и должен полагаться на людей, мнению которых доверяет, а таких всегда мало.

Назову имена некоторых регулярных рецензентов прошлого: Вишняк, Тимашев, Карлович, Чижевский, Филиппов, Денике, Ульянов, А. Гольденвейзер, Г.Струве, Вейдле, Иваск, Нарциссов ( в этот список сознательно не включены ныне здравствующие сотрудники НЖ). Многие их работы превосходны. Лучшие рецензии, естественно, те, которые написаны специалистами, имеющими свое мнение о предмете. Замечательный литературовед Чижевский, издатель Баратынского и Пушкина Гофман, широко и разносторонне эрудированный историк Н.И. Ульянов, участники и знаток социал-демократического движения Денике ( и не только они( печатали в НЖ обзоры и рецензии , заслуживающие того, чтобы издать их отдельной книгой. Полемики в журнале было немного, но незабываем отзыв Георгия Иванова на первый том сочинений Мандельштама, вызвавший защиту Г. Струве и Б. Филиппова (издателей), за которой последовал ответ Иванова. Столь же интересна переписка Шуба и Фишера по поводу издания биографии Ленина ( Луис Фишер - автор самой полной биографии Ленина, 900 стр. - В.Л.). Но, как представляется, основной линией НЖ (в области критики) было поощрять лучшее, а не разоблачать бездарность. Отсюда и скромные размеры полемики: против похвал (часто преувеличенных) никто не возражал, а свирепый отзыв Гуля о книге "Курсив мой" "зарубежной писательницы Нины Берберовой" и его же издевательская рецензия на стихи Глеба Струве воспринимаются как редкое исключение.

На критический раздел обычно выделялось страниц 10-12. В начале 70-х годов рецензии стали почему-то печатать через номер, к середине 70 х раздел, вроде, ожил, а потом захирел совершенно.

Видно, что рецензии перестали интересовать редактора и зависели от случая. Скажем, появился чех Франтишек Силницкий, и начали печатать рецензии (очень хорошие) на чешские темы. Долгое время, кроме Иваска, почти совсем не было рецензентов. Улучшение наступило лишь в 1987 году, но плеяду старых, порой блестящих критиков, заменить не удалось.

Я связан с НЖ с тех пор, как главным редактором стал В.П. Крейд. Первую свою рецензию я напечатал в N201 в 1995 г. А с 206 веду постоянный раздел "Книги, присланные в редакцию". Мой раздел позволяет НЖ быть более оперативным. Рецензия в два-три абзаца выглядела бы куцо, а в хронике она вполне на месте. Но в моем разделе короткие отзывы соседствуют с более подробными разборами. В хронику в каждый номере попадает 8-11 книг. Это значит, что за год я прочитываю около 8000 страниц. В редакции скопилось довольно много неотрецензированных книг, и есть надежда, что в скором будущем все они из "запасников" уйдут. таким образом политика перестанет играть роль в отборе: все авторы, приславшие в журнал свои книги, смогут рассчитывать на минимальную долю внимания. Что делать, если нас захлестнет книжный поток подумаем, когда это случится.

В своих мнениях я совершено свободен. Но надо учесть, что рецензия светит отраженным светом. Досадно стрелять из пушек по воробьям, то "на серьезе" анализировать бесталанные книги. Всем известно, что люди рвали друг у друга из рук журналы со статьями Белинского, и, что бы мы сейчас ни думали о нем, роль его в духовной жизни России была огромна. Но ведь о каких произведениях он писал! Большой литературы сейчас нет ни в России, ни в эмиграции. Не следует поэтому и ждать выдающихся критиков. Но пути искусства неисповедимы. Завтра может появиться поэт, который сделает смешными самые "постмодернистские" потуги подражателей. Уйдут взятые напрокат истерические всхлипы, слова в конце строки перестанут выпадать, подобно прямой кишке, из текста, а подзаборная лексика останется там, где ей и место - на заборах. То же может случится и с прозой, и в миг исчезнут и интеллектуальная болтовня, и наводящая ужас чернуха. Вот тогда и расцветут рецензенты. А пока - чем богаты, тем и рады.

Приведем, в качестве образца, одну из блестящих рецензий Анатолия Либермана в последнем НЖ N 208 за 1997г.

Вера Зубарева и А. В. Рязановский. Слово о полку Игореве.

 

Князь Игорь в поисках славы. Поэма о поэме, Vera Zubareva and А. V. Riazanovsky: Prince lgor in Search of Glory. A Poem about a Poem. New Russian/English Interpretive Translation of the Epic "Слово о полку Игореве" with commentary. Hermitage Publishers, 1996. 109cc.

 

 

Сто страниц этой книги распределены следующим образом: предисловие по-английски, введение Ф. Лэрд (Laird), статья Зубаревой , эта же статья по-английски в переводе Ф. Пэттона (Fred Pattоn), перевод Зубаревой некоторых частей "Слова..." на современный русский язык и перевод этого перевода на английский, выполненный Рязановским. И Лэрд, и Зубарева проявляют полную неосведомленность во всем, что касается средневековой литературы: Лэрд уже потому, что согласилась представлять эту книгу, а Зубарева - как явствует из ее соображений о "Слове..." . Но наивность Лэрд следует и из ее похвал Зубаревой. Ей очень нравится, что перевод спрямил поэму: теперь действие стало более отчетливым, и ясно, что с кем происходит. Не говоря уже о том, что комикс всегда легче читать (подобно тому, как легче смотреть фильм или слушать оперу, чем читать, скажем, "Дон-Кихота" с его диалогами и вставными новеллами или то же "Слово..."), глубоко ошибочна идея, высказанная Лэрд. Специфика средневековой литературы именно в ее изгибах, повторах с вариациями, в возвращениях к далекому прошлому, заглядываниях в будущее и перескакивании с предмета на предмет. Эта литература основана на эстетических принципах, в корне отличных от современных. Убрать отступления и распрямить "Слово..." - это значит превратить арабеску в жердь, то есть убить поэму. Именно такое убийство и совершено в данной книге.

Столь же наивны идеи Зубаревой. Первый ее тезис сводится к следующему. Был когда-то певец Боян, человек недалекий, даже примитивный, мысливший крайностями и всех хваливший. Автор "Слова..." якобы отзывается о нем с неприкрытой иронией и осуждением и расставляет акценты совершенно по-иному. Как именно он это делает, и рассказывается во вступительной статье. Похоже, что Зубарева никакой литературы о "Слове..." не читала. Не исключено, что она разделяет взгляды сторонников Нового учения об истории (New Historicism), в соответствии с которым реальность конструируется исследователем, и поэтому историк имеет такую же власть над описываемыми событиями, как поэт над своим текстом: что ни скажешь, все в каком-то смысле правильно. Но, может быть, Зубарева не стала изучать вопрос, чтобы сохранить незамутненность взгляда и не загубить интуицию. А. В. Рязановский - едва ли приверженец новой школы, но, очевидно, возражений по поводу трактовки Зубаревой не имел (иначе не взялся бы за перевод).

Первые русские князья были скандинавами, и это факт несомненный, не зависящий от отношения к норманнской теории. Вероятнее всего, не дошедшая до нас древнерусская придворная поэзия была двух типов: эпическая (вроде песен "Старшей Эдды", то есть былины) и скальдическая. Скальды воспевали события, свидетелями которых они были. В их задачу входило увековечивать своих покровителей. Эпическая, или героическая, поэзия тоже рассказывала о деяниях конунгов (князей), но ее методом было обращение к прошлому: великие мира сего восхвалялись как бы по аналогии. В русской традиции положение осложняется тем, что так называемые исторические песни по сути, но не по стилю похожие на скальдические, возникли много позже былин, в эпоху, когда древняя скальдическая традиция в самой Скандинавии уже умерла. Между певцами героических песен и авторами скальдических стихов не было антагонизма, но было понимание того, что подходы к поэзии у них разные. Где в этом переплетении жанров видел себя певец "Слова...", не вполне ясно. То, что "соловей старого времени" назван по имени (Боян), то есть не анонимен, скорее говорит о его скальдическом прошлом. Но с другой стороны, Гомер пел эпические (героические) поэмы, однако и он не безымянен (что удивительно). Где бы ни была истина, не Зубарева укажет нам к ней путь, ибо она не знает ни германского, ни славянского материала. Об ироническом отношении к Бояну не может быть и речи хотя бы потому, что ирония возникла в европейской литературе совсем недавно. Средневековье знало хулу и поношение, но не иронию и не подтекст.

Сформулировав свой тезис о ничтожестве Бояна, Зубарева пошла дальше и установила, что Игорь - глупец, так как двинулся на половецкую орду, толком не подготовившись к кампании. Свои идеи она почерпнула из теории измерения предрасположенностей, сформулированной одним из ее коллег. "Уязвимость его (Игорева) войска в численности и военной технике могла быть неочевидна только ребенку, ибо даже неопытный воин, каковым является автор сей работы, мог бы с лег- костью оценить преимущество противника", - читаем мы на с. 18. Не остановило Игоря и затмение. Вооруженная передовой теорией и здравым смыслом, Зубарева на половцев бы не пошла. И правильно бы сделала, но, к сожалению, Игорь в отличие от Зубаревой не только peaльное лицо, но и герой эпической поэмы, и у него нет выбора: такой герой должен презреть опасность и бросить вызов судьбе. Во всей старой литературе происходят затмения и содрогаются прорицательницы, а жены видят вещие сны и умоляют мужей остаться, но те высмеивают предзнаменования и идут на верную гибель. Герой русских былин возвращается домой для новых подвигов (как и Игорь), но в остальном сходен со своим европейским собратом. Конечно, Игорю и Красной Шапочке надо было сидеть дома, а семерым козлятам не открывать дверь волку (ведь предупреждали же всех их), но тогда не было бы драматического сюжета, то есть возникли бы не великие литературы, а справочники по технике безопасности. Надо полагать, что Зубарева и теорией литературы никогда не занималась, ибо давать Игорю советы может лишь самый неподготовленный читатель. Так в детском театре зрители кричат из зала: "Обернись!" - в надежде помочь героине спастись от ведьмы.

Далее следуют рассуждения о мудрости Святослава (о которой известно из учебника для восьмого класса, но заметим, что бессильный старый князь, произносящий назидательные речи, - характерная фигура именно германской поэзии) и об "азарте" Всеволода. Зубарева бесхитростно замечает, что слово буй-тур свидетельствует о буйстве этого князя, и с осуждением отзывается о его молодецкой лихости. Но буй означает "смельчак", а вовсе не "буян"- искусство же, с которым в "Слове..." описаны разные типы князей, опять же известно из любого учебного пособия.

Проанализировав события, Зубарева неожиданно прощает Игоря и полностью переоценивает его сумасбродство: он человек честолюбивый и горячий, а такие люди нужны Руси, ибо действуют решительно и импульсивно. Поэтому умница и тонкий демагог Святослав готовит всенародное признание Игоря. "Вот так делаются герои", - заключает Зубарева (27). Так как же: надо князю готовиться к походу и наращивать свой военный потенциал или можно пренебречь состоянием боевой техники и, последовав зову страстей, положить ни за что ни про что свою дружину? Рассуждения о "героях" и "псевдогероях" перемежаются фразами такого типа. Игорь -''[э]то личность, для которой безусловной будет только категория отношений. Этому типу безразлично, каким количеством материала он владеет" (28). Для Святослава "очень важны как параметры отношений, так и материал" (29).

В конце статьи мы узнаем, что перевод Зубаревой отражает ее взгляды на героев и псевдогероев в "Слове..." Зубарева не осознает, что повторяет ошибку Игоря, но без смягчающих обстоятельств: она бросилась в атаку, не соразмерив сил и не вняв голосу разума. Ее критический аппарат состоит из двух ссылок на разговоры с коллегами. Один такой разговор позволил ей оспорить Лихачева. По мнению Рязановского, "кощеево седло", в которое пересел плененный Игорь (плененный, а не пленный, как в переводе на с. 591), означает седло кочевника, потому что Игорь, видимо, принял присягу Кончаку. Древнерусское кощей - отрок, невольник, слуга - и кочевник одного корня, но ни в одном тексте кощей не значит кочевник. На чем основана эта гипотеза?

Приведу возмутительную строфу о Бояне: "О, Боян, соловей всем известный!/ Уж какие бы песни сложил ты,/ Как бы ты изощрялся пристрастно,/ Как заумно слагал бы куплеты,/ Восхваляя поочередно/ То того, то другого князя,/ Возвращаясь к событиям далеким!" (59) (английский вариант более приемлем по тону). Одно дело - иметь некое, пусть даже нелепое, мнение о "Слове...", другое - вкладывать в уста певцу XII века собственные мысли. Перевод Рязановского изобретателен, но так как оригинал, подобно поручику Киже, фигуры не имеет, то его переложение на другой язык - совсем уж мнимая величина. И неужели не было корректуры? Стыдно все-таки печатать unbriddled (96), It's neck ' (91) и Masson (3)- имеется в виду Andre Mazon - или и Мазона никто там не читал? И почему Кауаlа c ударением на последнем слоге? Ни местонахождение этой реки, ни этимология ее имени не выяснены. Лучше, как Фасмер, не ставить ударения совсем. В опере поют: "На Каяле" (с ударением на втором слоге).

Авторы выражают надежду, что их книга поможет американским студентам-славистам. В предисловии они извиняются за то, что верят в подлинность "Слова..." Грех не велик. Хуже то, что они произвели нечто, весьма далекое и от истории, и от литературы. К счастью, "Слово..." в наши дни читают только специалисты и студенты. Специалисты закроют эту книжечку с изумлением и никому ее не порекомендуют, так что ни помощи она не окажет, ни вреда не наделает. Но как можно было позволить себе подобное? Ведь доброе имя тоже чего-то стоит. Не о том ли вся героическая поэзия?

 

Анатолий Либерман. Миннеаполис


Анатолий Симонович Либерман, кроме того, что профессор и рецензент НЖ, еще и является автором многочисленных работ по германским языкам и литературам. Был редактором и одним из переводчиков на английский книг Н.С. Трубецкого и В.Я. Проппа, а также переводчиком на английский язык и комментатором Лермонтова, Тютчева и Боратынского. Его переводы на русский появлялись в журналах "Север" и "Время и мы", а оригинальные стихи - в альманахе "Встречи". В 1996 году Либерман издал сборник "Врачевание духа". В соответствии с нашей темой, приводим из этого сборника его стихотворение А. Галич (Либерман считает его крупнейшим лирическим поэтом).

 

АЛЕКСАНДР ГАЛИЧ

Откуда Вы - с какого-то Таймыра,
Мытарств не знавший, вольный драматург?
Так растворив в самом себе кумира,
Вы думали, сойдет, как прочим, с рук?

Бежала жизнь, крутясь магнитофоном,
Менялись пленки, раздавался смех,
Он до сих пор звенит немолчным фоном
Тех страшных циклов, страшных песен тех.

Сцепленья слов, рассчитанных на вечность,
Великой лирики могучий вал...

 

Вы пели всем, и как любила нечисть
Съезжаться на веселый карнавал!

Из-за строки трагической баллады
В броне непробиваемых острот
Ваш Одиссей, распухший от баланды,
Вставал на миг, покинув свой острог.

Кровь с молоком и кровь в кавказских винах,
Из свежей человечины шашлык,
Ничто не сказано наполовину,
И стих колол безжалостней, чем штык.

Посмертный бум попахивает тленом,
Везде прославленная Вами гнусь,
Лишь сердце бьется вековым рефреном:
"Когда я вернусь, когда я вернусь..."

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?