Независимый бостонский альманах

РОССИЯ: ЧТО ЗНАЧИТ "НЕ БЫТЬ ЗАПАДОМ"?

01-01-1998

Восприняв, в XVIII веке, европейскую систему образования и вообще "прорубив окно в Европу", Россия не могла не впустить в себя некоторые духовные вирусы Запада. Один из них - евроцентризм. Это - идеология (вернее сказать, метаидеология, идеологический фон, на котором могут строиться частные, даже конфликтующие идеологии). Как идеология, евроцентризм сложился в век Просвещения и колониальных захватов, в эпоху становления современной западной цивилизации. Он предполагает такое видение истории, при котором путь, пройденный Западом, признается единственно правильным ("столбовая дорога цивилизации"), а все остальные варианты развития есть отклонения, ведущие к отставанию и "слаборазвитости".
Проникнутый евроцентризмом человек лишен способности правильно взвешивать исторические события. Он уверен, например, что техника, искусственный мир, в котором он живет, создана, в основном, в Новое время, цивилизацией Запада. Он видит лишь электричество, телевидение, самолет. А хлеб - это часть природы. Не понимает уже, что для судеб человечества приручение лошади или выведение культурной пшеницы и картофеля были несравненно важнее изобретения электричества и атомной бомбы. Виднейший антрополог ХХ века Клод Леви-Стpосс пишет: "Вся научная и промышленная революция Запада умещается в период, равный половине тысячной доли жизни, прожитой человечеством. Это надо помнить, прежде чем утверждать, что эта революция полностью перевернула нашу жизнь".
Вирус евроцентризма, внедренный в сознание культурного слоя России, можем уподобить латентному вирусу - он всегда в организме, но в особых условиях активизируется и вызывает страшные эпидемии. К какому расщеплению сознания приводит его действие, видно уже на трагической судьбе Чаадаева, "первого русского философа", патриота России, в то же время отрицавшего весь ее исторический путь и тем самым разрушавшего ее "национальную субстанцию".
При всякой атаке на устои российской цивилизации радикальные идеологи пишут на своем знамени имя Чаадаева и на все лады повторяют его сентенции вроде: "ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины" или "мы составляем пробел в нравственном отношении".
Отношение к родной стране определяется не знанием и не логикой - оно сродни религиозному чувству. Чаадаев знал примерно то же, что и Пушкин. Но Пушкин писал "Руслана и Людмилу" или "Полтаву", а Чаадаев такие строки: "Никаких чарующих воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые пространства - и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника... Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя... Явившись на свет, как незаконнорожденные дети, лишенные наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из наставлений, вынесенных до нашего существования... Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в человечество...". И так далее, вплоть до возмущения самим климатом в "стране, о которой можно не на шутку спросить себя, была ли она предназначена для жизни разумных существ".
Вслед за Чаадаевым наши евроцентристы видят первородный грех России в принятии "неправильной" ветви христианства. Эта формула задана Чаадаевым более 150 лет назад: "Повинуясь нашей злой судьбе, мы обратились к жалкой, глубоко презираемой этими [западными] народами Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь в основу нашего воспитания".
Но чем больше людей проходило через школу, тем сильнее вирус евроцентризма теснил тот нравственный устав, что питался православием. Вся история человечества увидена нам через очки Запада. Мы учили перипетии политической борьбы в Древнем Риме и схваток между Дантоном и Робеспьером, но практически ничего не знаем о великих цивилизациях ацтеков и майя, Китая и Индии, не говоря уж об Африке. Уже этим нам была навязана установка евроцентризма: "Восток - это застывшая маска". Восток (то есть все, что не "Запад") не имеет истории.
Если вспомнить школьный курс, то приходится поразиться, как мы не замечали очевидной вещи: даже древние войны этот курс истории освещал, как бы воюя на стороне Запада. Вот греко-персидские войны - мы конечно на стороне греков, благородных героев. Даже подлое и хамское разграбление крестоносцами православных святынь Константинополя сумел как-то скрыть и приукрасить курс истории, преподаваемый в России.
Главный результат этого для нас состоял в том, что и для осмысления нашей собственной истории и нашего общественного бытия мы применяли идеологический аппарат евроцентризма, со всеми его понятиями, ценностями и мифами. Особенно это проявилось на том этапе, когда в нашем обществоведении господствовал вульгарный истмат с его представлениями о "правильном" процессе смены общественно-экономических формаций.
В результате мы пришли к такому положению, когда высшие руководители страны вынуждены были признать: "Мы не знаем общества, в котором живем". Это - исключительно тяжелое признание, знак назревающей беды.
Беда и разразилась, почти никем не распознанная, - когда во время перестройки евроцентризм стал официальной идеологической догмой. "Возвращение на столбовую дорогу цивилизации" и "Возвращение в наш общий европейский дом" - блуждающие огоньки идеологии перестройки, которые поставили Россию на грань гибели. И ученые, и художники, которые пошли за этими блуждающими огнями, стали, помимо своей воли, не просто идеологами, а и радикальными фальсификаторами (о тех, кто делал это по доброй воле, мы не говорим). Сталкиваясь с тем, что происходило на их глазах, они все больше и больше заходили в тупик. Все очевиднее было, что на все действия реформаторов-"западников" - как власть имущих, так и действующих "всего лишь" Словом - Россия отвечала "неправильно". Эти аномалии, которые сделали бы беспомощными любых правителей, даже бескорыстных, усугубили кризис. Реформа явно буксует - при полном отсутствии чьего бы то ни было сопротивления, которое можно было бы выявить и подавить. Вот лишь некоторые из таких аномалий.
Стратегия перестройки, опробованная в экспериментальном порядке в Польше и Чехословакии, предполагала, что КПСС должна растаять, как дым. Расчет был вполне разумен: большая часть из 18 млн. членов партии вступила туда не из пылкого энтузиазма, а потому, что это было выгодно. Значит, как только пребывание в партии станет невыгодным, люди тихо разойдутся, как это и произошло в "европейских" соцстранах. Но у нас, несмотря на мощную кампанию очернения, произошло нечто непредвиденное. Люди уперлись и не только не желали понимать намеков, но и обнаружили нарастающее упрямство. КПСС не распадалась, а все более мрачнела. Пришлось ее запретить, что было исключительно неприятным сбоем во всем плане либеральной реформы. Ибо запрещенная партия выныривает, как Иванушка из кипятка, обновленной, очищенной от старых грехов. Теперь приходится тратить массу сил и денег, чтобы навесить на КПРФ старые грехи коммунистов - и это не вполне получается. Крах потерпела и сама великая, богоборческая идея создать в России "рыночную экономику" (само это понятие - метафора, а вовсе не вульгарный "рынок товаров"). Для этого надо было превратить в товар три вещи: деньги, землю и рабочую силу. Создать рынок денег, земли и труда. Внешне вроде бы удалось начать "продавать деньги", но и то как-то коряво - сначала их пришлось у людей отнять через цены и ложные банки. А рынок не совместим с грабежом. С "рынком труда" вообще получилось черт знает что, наши западные учителя просто остолбенели от удивления (да и, похоже, напугались больше, чем самого страшного большевика с ножом в зубах). Люди, вопреки всем законам рынка, работают, иногда по полгода не получая зарплаты. Они отдают свой труд не как товар, а как некую общественную ценность. Зарплату они требуют не по формуле эквивалентного обмена "товар-деньги", а как средство существования. Аргументом редких демонстраций протеста не стало нормальное обвинение обманутого на рынке торговца: "Вы украли мой товар!". Рабочие и учителя требуют: "Заплатите, ибо мне нечем кормить ребенка!". Аргументация от справедливости, а не от рынка.
Итак, через пятнадцать лет реформаторам опять приходится констатировать: "Мы не знаем общества, в котором живем!".
Фатально ли это незнание и непонимание? Нет, оно не только не фатально, оно уже совершенно неоправданно. Я бы сказал, что оно уже постыдно, но это, вероятно, было бы преувеличением. Ибо состояние умов нашей интеллигенции, которая, в общем, как раз и вырабатывает связное, рациональное знание об обществе, предопределено реальными историческими условиями. Упреки бессильны, хотя и небесполезны.
Поведение России оказывается совсем не аномальным и даже нисколько не странным, а вполне правильным, если глядеть на нее не через очки евроцентризма, а применить хорошо уже разработанное в науке представление о двух разных типах общества: современном обществе и традиционном обществе. Современное общество возникло в Западной Европе на обломках традиционного общества Средневековья (Возрождение было переходным периодом, их "перестройкой"). Те культуры и цивилизации, в которых такой глубокой ломки не произошло, продолжали развиваться в условиях той или иной разновидности традиционного общества. Россия - как в облике Империи, так и в образе СССР - была классическим примером традиционного общества. Это - главный мой тезис. Названия "традиционный" и "современный" совершенно условны и, думаю, неудачны, первоначальный смысл их уже не отражается выбранными словами. Кроме того, для уха образованного человека само слово "современный" звучит как положительная оценка. Но раз уж эти названия давно вошли в обиход, лучше не изобретать новых.
Поскольку эти названия обозначают такое сложное явление как общество, невозможно дать им короткое, но исчерпывающее определение. Само определение превращается в описание, почти рассказ, оно становится понятным через содержательные примеры, может дополняться и дополняться. От этого, впрочем, определение не становится менее научным. Все признаки, которые отличают два типа обществ, мы в статье рассмотреть и даже перечислить не можем. Постараемся нарисовать два образа крупными мазками, не надеясь получить портрет в академической манере, но выявить главное ядро признаков, показать фундаментальную несхожесть общества традиционного и современного.
Образы, о которых идет речь, слеплены усилиями множества ученых самых разных дисциплин и отражены в культуре многих народов. Ведь столкновения современного и традиционного обществ - и в виде колонизации, и в ходе самых разных программ модернизации - как столкновения Запада и "не-Запада", вызывали огромные потрясения, а иногда и гибель целых цивилизаций. Но начнем с науки.
Много сделали историки, которые работали не в ключе истмата, а использовали так называемый "цивилизационный подход" - не подгоняли исторический процесс под объективные законы и не разглядывали жизнь через призму классовой борьбы и смены социально-экономических формаций, а описывали зарождение, развитие и гибель той или иной цивилизации как отдельного целостного организма. Крупнейшим современным историком-энциклопедистом такого типа был А.Тойнби.
Сравнительное описание традиционного и современного общества составило целое направление в социальной философии и социологии. М.Вебер объяснял смысл этих понятий через становление современного капитализма ("духа капитализма") - но не как Маркс, который анализировал ячейку производственных отношений капитализма, а изучая революцию в духовной сфере и культуре. Он показал, какая пропасть пролегла между людьми с традиционной этикой и теми, кто проникся духом капитализма и воспринял "протестантскую этику". Думаю, если бы в советских вузах учили не только "Капитал", но и М.Вебера (или даже его раньше или вместо "Капитала"), то перестройка не могла бы пойти по такому разрушительному пути.
Уже после войны, особенно в 60-70-е годы, появилось много философских работ, посвященных самым разным сторонам жизни общества - таких, где для лучшего понимания сути Запада проводилось сравнение с обществом традиционным. Это работы о языке и цензуре, о власти, о тюрьмах и больницах, о школе, о скуке и многом другом. Создавалось два портрета в стиле импрессионизма, и они становились все отчетливее. Очень плодотворным для нашей темы было то направление в анализе культуры, которое начал М.М.Бахтин (на западную мысль его работы оказали, наверное, большее влияние, чем в России). Один его анализ "культуры смеха" в период Возрождения, когда в Европе сосуществовали традиционное и очаги современного общества, дает блестящее представление целого среза нашей проблемы. Продолжая это направление, сегодня культурология дает нам довольно страшный образ "общества спектакля", создаваемого освобожденным от этики телевидением. Маленький человек в этом обществе превращен в зрителя, для которого создается "виртуальная реальность", так что он уже не способен отличить ее от "реальной реальности" и утрачивает свободу воли.
Огромный материал накопили этнографы и антропологи, изучавшие оставшиеся на Земле "примитивные общества" - племена и народы, образ жизни которых не замаскирован теми волнами модернизации, что претерпели культуры, вовлеченные в бурные мировые процессы. Поскольку подавляющее большинство таких исследовательских работ сделано учеными Запада (или получившими образование на Западе), любое наблюдение представляло собой контакт современного и традиционного общества и всегда включало в себя их сравнение. Любой отчет, статья или книга о таких исследованиях представляли нам два образа, с выявлением их различий, часто очень тонких. К сожалению, нам мало знакомы "обратные" наблюдения, сделанные индейцами, папуасами или аборигенами Австралии над обществом Запада. Такие наблюдения есть, но они редко приобретают характер научных описаний и почти не попадают в доступную нам литературу (даже труды японских и китайских ученых).
В послевоенные годы сравнительный антропологический анализ, то есть описание человека традиционного и современного общества, стал осознанной исследовательской программой. Она вобрала в себя огромный материал наблюдений и частичных открытий. В этой программе приняли участие виднейшие антропологи (К.Леви-Стросс, К.Лоренц, М.Сахлинс) и психологи (например, Э.Фромм). В их трудах последовательно и кропотливо снимались шоры и фильтры евроцентризма и трудно, по крупицам строилось знание без предвзятости, без идеологической заданности (насколько это возможно).
Полемизируя в начале 70-х годов с Ж-П.Сартром о причинах будущего краха СССР, К.Леви-Стросс дал классификацию подходов к видению традиционного общества "из современного", западного. Наиболее распространенным он считал "империалистический" подход (не вкладывая в это слово ругательного смысла) - втискивание реальности незападного общества в привычные западные понятия и термины. При этом реальность деформируется грубо, до неузнаваемости. Классическим примером такого подхода были, на мой взгляд, все рассуждения Т.Е.Гайдара о советской экономике.
Второй подход, свойственный обычно марксистам - "диалектический", когда общество видится через борьбу противоположностей, через какое-то главное противоречие. Это - тоже сведение к аналогу современного общества, осью которого стала классовая борьба. Сам Леви-Стросс пытался развивать третий, "антропологический" подход - создание обширного свода понятий, позволяющих "перевести" сложную, малопонятную для Запада действительность традиционного общества на язык, доступный мышлению западного человека.
Огромный материал дали, казалось бы, чисто прагматические, приземленные исследования японского стиля управления промышленными фирмами. Эти работы велись в 60-70-е годы совместно американскими и японскими учеными и были вызваны "японским чудом". Сначала в США было много иллюзий: казалось, стоит только разгадать секрет, обучиться трем-четырем приемам, и можно внедрить японский стиль на американских предприятиях с тем же успехом. Все оказалось сложнее, речь шла о глубоких различиях культур. "Приемы" управления, естественные и эффективные в Японии, на американских служащих оказывали совершенно противоположное действие. Поскольку эта проблема изучалась "с обеих сторон", причем "западная сторона" стремилась чему-то научиться и отбросила гонор, в этих исследованиях как раз и реализовался антропологический подход, давший ценное знание и о современном, и о традиционном обществе.
Наконец, История поставила один жестокий эксперимент, который хотя и остался очень мало изученным, все же не мог не заставить думать. Это фашизм - попытка искусственного превращения современного, гражданского общества в архаическое, традиционное. Попытка преодолеть индивидуализм и соединить людей обручами жесткой идеологии в "сноп", подчиненный единой воле. Эта противоестественная архаизация современного общества Германии потрясла весь мир, эмоции затруднили изучение самого явления. Но сегодня, когда страсти немного остыли, изучение фашизма расширяет наши знания об обоих типах общества и тех процессах, что происходят при их насильственной трансформации.
Таковы основные источники достоверного, хорошо систематизированного, обработанного согласно строгим научным нормам знания о традиционном обществе. Можно назвать это знание материалистическим, ибо оно не включает в себя никаких неуловимых, мистических понятий, не нуждается в обращении к мифам и тайнам загадочной души - русской, китайской и т.д. Все утверждения можно проверить наблюдением и логикой, что и является признаком научного знания.
Разумеется, помимо науки над осмыслением нашей проблемы трудилось искусство. Оно создало другой, еще более обширный запас знания, "записанного" в художественных образах. Некоторые великие художники приближались к осознанному сопоставлению двух типов общества (особенно когда отражали эпизоды столкновения цивилизаций, как, например, Лев Толстой в "Войне и мире"). Освоение художественного знания - задача, пожалуй, более сложная, поскольку проникновение в чужую культуру намного труднее, чем в научные тексты, следующие, насколько можно, общим стандартам. Но уж русскую-то литературу мы можем читать и понимать. Поразительное дело: когда перечитываешь Пушкина, Толстого или Шолохова после освоения самых основных понятий о традиционном обществе, Россия открывается перед тобой совсем новой стороной. Начинаешь видеть и понимать у этих художников иные грани и краски, которых раньше и не замечал.
В целом, два массива знания - научное и художественное - не противоречат друг другу, а гармонически дополняют. Это само по себе - важный аргумент, подтверждающий верность главных положений научной концепции традиционного общества. Разумеется, понятия "современное" и "традиционное" общество есть абстракции. В действительности эти модели нигде в чистом виде не встречаются. Любое известное нам самое примитивное общество уже в какой-то мере модернизировано. А любое самое лишенное традиций общество Запада (скажем, США) несет в себе какие-то архаические черты. И не только несет их в себе как пережитки, но и порождает их, культивирует в своем развитии.

ПУТЬ К ГРАЖДАНСКОМУ ОБЩЕСТВУ

В России происходит глубокая, с травмами, модернизация - попытка заменить основные структуры и институты традиционного общества на институты общества современного, по образу Запада. Уже за время перестройки в наше сознание вошло много прекрасных, но расплывчатых образов. Один из них - гражданское общество. Политики, которые клянутся в приверженности этому доброму идолу, не излагают сути понятия. Принять язык противника или даже друга - значит незаметно для себя стать его пленником. Даже если ты понимаешь слова иначе, чем собеседник, ты в его руках, т.к. не владеешь стоящим за словом смыслом, часто многозначным и даже тайным. Это - заведомый проигрыш в любом теоретическом споре. На земле же сегодня идет глобальный теоретический спор обо всей траектории мировой цивилизации, о вариантах выхода из общего кризиса индустриализма.
"Гражданское общество" - понятие, ложно истолкованное, пожалуй, всеми участниками нынешней идейной схватки в России. Иной раз даже с трибуны "патриотов" нас зовут возродить соборную и державную Россию, строя в ней гражданское общество. КРО - организация, в имени которой стоит слово "община", также ставит целью построение в России гражданского общества.
Мотивация вполне понятна. Культурный человек думает, что гражданское общество это ассоциация свободных граждан, которая ограничивает и контролирует действия государства, обеспечивает равенство всех граждан перед законом с помощью механизма разделения властей и приоритета права. Все это заманчиво, испытано за три века на уважаемом Западе - значит, "я, Вань, такую же хочу". Пусть и в России с понедельника будет гражданское общество, а в Архангельске зреет кукуруза.
На деле "гражданское общество" - это условное, зашифрованное наименование такого способа совместной жизни, с которым неразрывно сцеплены важнейшие условия, в совокупности и определяющие тип цивилизации - рыночную экономику и демократию, выведенный из сферы морали гомосексуализм и эвтаназию. Все в одном пакете, из формулы цивилизации нельзя выщипывать приятные нам вещи, как изюм из булки. Вероятно, многим бы этот способ жизни понравился, но идти на это надо совершенно открыто, примерять на себя не только украшения, но и связанные с ними вериги. Давайте восстановим исходный смысл этого понятия. И посмотрим, что действительное внедрение гражданского общества означало бы для России - что в ней пришлось бы ломать. Как это делать, чтобы не сломать при этом позвоночник - второй вопрос. Нам не повезло уже с переводом, в русский язык вошел не тот синоним, так что вышло, что речь идет об обществе граждан (от слова город). На деле же в точном переводе "гражданское общество" - общество цивильное, цивилизованное. С самого возникновения понятия оно означало оппозицию "цивилизация - Природа" и "цивилизация - дикость" (иногда, мягче, варварство).
Чтобы понять, надо посмотреть, из кого состоит это цивильное, гражданское общество и каковы отношения "граждан" к тем, кто находится вне его, вне этой "зоны цивилизации". Прежде всего, для возникновения "рыночной экономики" и ее носителя - "гражданского общества", понадобилась переделка человека - Реформация в Европе, в XVI-XVII веках, освобождение человека, его превращение в индивидуума и собственника. Реформация изменила представление о человеке, отвергнув идею коллективного спасения души, религиозное братство людей. Возник принципиальный, религиозно обоснованный индивидуализм, несовместимый с коллективизмом и соборностью.
Это был первый камень в основание, на котором зиждется гражданское общество - возникновение человека-атома (слово ин-дивид является переводом на латинский язык греческого слова а-том, что значит "неделимый"). Каждый человек является неделимой целостной частицей человечества, происходит атомизация общества.
Именно освобождение от оков общинных отношений любого типа создало важнейшую предпосылку капитализма на Западе - пролетария, продающего свою рабочую силу. Это не просто неимущие, а люди, лишенные корней, освобожденные от всяческих человеческих связей (оков) - человеческая пыль.
Лютер и Кальвин произвели революцию и в идее государства. Раньше государство легитимировалось, приобретало авторитет через божественную Благодать. В нем был монарх, помазанник Божий, а подданные были, в каком-то смысле, его детьми. Государство было патерналистским, а не классовым. Впервые Лютер обосновал возникновение классового государства, в котором носители высшей силы - богатые. Здесь уже не монарх есть представитель Бога, а класс богатых. Равенство перед законом (право субъекта) неизбежно обращается в неравенство личностей перед Богом и перед правдой. Читаем у Лютера: "Наш Господь Бог очень высок, поэтому он нуждается в этих палачах и слугах - богатых и высокого происхождения, поэтому он желает, чтобы они имели богатства и почестей в изобилии и всем внушали страх. Его божественной воле угодно, чтобы мы называли этих служащих ему палачей милостивыми государями". Богатые стали носителями власти, направленной против бедных (бедные становятся "плохими"). Раньше палач была страшная должность на службе государевой, а теперь - освященное собственностью право богатых, направленное против бедных. Государство перестало быть "отцом", а народ перестал быть "семьей". Общество стало ареной классовой войны, которая является не злом, а механизмом, придающим обществу равновесие. Адам Смит так и определил главную роль государства в гражданском обществе - охрана частной собственности. "Приобретение крупной и обширной собственности возможно лишь при установлении гражданского правительства, - писал он. - В той мере, в какой оно устанавливается для защиты собственности, оно становится, в действительности, защитой богатых против бедных, защитой тех, кто владеет собственностью, против тех, кто никакой собственности не имеет".
Понятие человека-атома и его взаимоотношений с обществом разработали в XVII в. философы Гоббс и Локк. Они дали представление о частной собственности. Она и стала осью гражданского общества. Именно ощущение неделимости индивида породило чувство собственности, приложенное прежде всего к своему телу. Произошло отчуждение тела от личности и его превращение в собственность. До этого понятие "Я" включало в себя дух и тело как неразрывное целое. Человек раздвоился. Одна его ипостась - собственник, а другая ипостась - собственность. Возникла совершенно новая, нигде кроме Запада не существующая антропология - представление о том, что есть человек. Каждый индивид имеет теперь эту частную собственность - свое тело, и в этом смысле все индивиды равны. И раз теперь он собственник тела (а раньше его тело принадлежало частично семье, общине, народу), он может уступать его по контракту другому как рабочую силу.
Но на этом равенство кончается, и люди западной цивилизации делятся на две категории - на пролетариев (тех, кто не имеет ничего, кроме своего потомства - prole) и собственников капитала (пропьетариев). Под ним - протестантское представление о делении людей на избранных и отверженных. Те, кто признают частную собственность, но не имеют ничего, кроме тела и потомства, живут в состоянии, близком к природному (нецивилизованному); те кто имеют капитал и приобретают по контракту рабочую силу, объединяются в гражданское общество - в Республику собственников. Сюда вход тем, кто не имеет капитала, воспрещен! Вот слова Локка: "главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам - сохранение их собственности". Это - полное отрицание, как отражение в зеркале, "Царства христиан", которое собирает людей в братскую общину ради спасения души (потому-то век Просвещения, во время которого формировалось гражданское общество, был назван "нео-язычеством").
Вот первый итог: установление гражданского общества требует разрушения всяческих общинных, солидарных связей и превращения людей в индивидуалистов, которые уже затем соединяются в классы и партии, чтобы вести борьбу за свои интересы. Это - полное, принципиальное отрицание соборной личности, в которой отражена суть России как особой цивилизации. Здесь пропасть, через которую нет моста. Индивид не может быть "немножко делимым". А общинное мироощущение в том и состоит, что Я включаю в себя частицы моих близких - и всех моих собратьев по народу, в том числе живших прежде и придущих после меня. А частицы Меня - во всех них, "без меня народ неполный". Я не могу быть "неделимым" - или я перестану быть русским. Мне придется стать "новым русским" или нанявшимся к ним пролетарием.
Пролетариат в гражданском обществе вел борьбу за то, чтобы "вывернуть" отношение и самому стать ядром общества, экспроприировать экспроприаторов. Тем-то Парижская коммуна отличается от русской революции: там была борьба классов, а в России борьба против наметившегося в России раскола на классы, за возвращение к Братству.
Борьба гражданского общества с пролетариатом - это на Западе. А за морями и снегами от Запада жили люди, не признающие частной собственности. Здесь царил принцип "один за всех, все за одного". Согласно теории гражданского общества, эти люди находились в состоянии дикости. Западная философия создала образ дикаря, которого надо было завоевать, а то и уничтожить ради его же собственной пользы. Колонизация заставила отойти от христианского представления о человеке. Западу пришлось позаимствовать идею избранного народа (культ "британского Израиля"), а затем дойти до расовой теории Гобино. Создатель теории гражданского общества Локк, чье имя было на знамени революционеров в течение двух веков, помогал писать конституции рабовладельческих штатов в Америке и вложил все свои сбережения в акции английской компании, имевшей монополию на работорговлю. Для Локка в этом не было никакой проблемы - негры и индейцы касательства к гражданским правам не имели, они были "дикарями".
Так гражданское общество породило государство, в основе которого лежал расизм. И объектом его были не только "дикари", но и свои неимущие - что вызывало ответный расизм с их стороны. Пролетарии и буржуи стали двумя разными расами: уже Рикардо говорит о "расе рабочих", а Дизpаэли о "расе богатых" и "расе бедных". Даже столь привычное нам понятие "народ" у идеологов гражданского общества имело совсем другой смысл. Народом были только собственники, борющиеся против старого режима. Крестьяне Вандеи в "народ" не включались. Де Кюстин так пишет и о России середины XIX века: "Повторяю вам постоянно - здесь следовало бы все разрушить для того, чтобы создать народ".
Таким образом, гражданское общество основано на конфронтации с неимущими. Под его правом - террор Французской революции, который был предписан философами Просвещения и Кантом как совершенно необходимое и даже моральное явление. Большая кровь есть основа "социального контракта". Читаем в фундаментальной многотомной "Истории идеологии", по которой учатся в западных университетах: "Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд и зарплата - собственности и капиталу. Демократическое государство - исчерпывающая формула для народа собственников, постоянно охваченного страхом перед экспроприацией. Начиная с революции 1848 г. устанавливается правительство страха: те, кто не имеет ничего, кроме себя самих, как говорил Локк, не имеют представительства в демократии. Поэтому гражданская война является условием существования либеральной демократии. Через войну утверждается власть государства так же, как "народ" утверждается через революцию, а политическое право - собственностью. Поэтому такая демократия означает, что существует угрожающая "народу" масса рабочих, которым нечего терять, но которые могут завоевать все. Таким образом, эта демократия есть ничто иное как холодная гражданская война, ведущаяся государством". Это не ушло в прошлое с XIX веком, но невероятное количество ресурсов, извлекаемое Западом из "слабых" стран, позволяет поддерживать социальное перемирие, подкармливая половину пролетариата, превращая ее в стабилизирующий общество "средний класс".
Значит ли все это, что гражданское общество плохо, а общинность хороша, что индивидуализм - зло, а солидарность - добро? Ни в коем случае! Это - дело идеалов и веры, а о них спорить бесполезно. Ясно, что человек Запада должен жить в соответствии со своим, выстраданным им мироощущением. Попытка загнать его обратно в солидарность породила страшную болезнь - фашизм.
Не исключено, что не менее страшная, хотя и иная, болезнь поразит и Россию, если радикальный проект превращения русских, татар, манси в гражданское общество затронет тайники души. Модернизация "традиционного общества", построение на его основе многих институтов гражданского общества - процесс исключительно сложный и требует большой осмотрительности. В нем совершенно неприемлемы методы шоковой социальной инженерии. Пример бережной и постепенной, но непрерывной модернизации дает Япония. Другим вариантом быстрой модернизации была эволюция советского послевоенного общества (достаточно сравнить тип и культуру общественных отношений в ряду символических "правителей": Сталин - Хрущев - Брежнев - Горбачев). Эта эволюция была прервана радикальной реформой.
Традиционное общество России отнюдь не было антизападным. С гражданским обществом Запада Россия всегда искала мира и могла ужиться - если только мягко отводила его загребущие руки. Угрозу создают сегодня именно наши "западники" (вернее, евроцентристы), которые открывают этим рукам окна в Россию. Возможно, что никто и никогда по этим рукам ударить уже не сможет. Но велик риск, что это - иллюзия. И лучше было бы не переходить некоторых критических порогов напряженности

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?