Независимый бостонский альманах

Убить в себе самозванца

22-10-1999

      Автору 41 год, член Союза писателей Москвы, работает профессионально как журналист и литератор. Закончил Литературный институт в семинаре Анатолия Кима.

      В предлагаемой притче используется прием Бирса, примененный им впервые в рассказе "На мосту". Как замечает сам автор, этот прием (затем использованный Набоковым в рассказе "Катастрофа", юным Пелевиным в рассказе "Вести из Непала", который добросовестно переписал "Катастрофу") настолько хорош, что стал началом забавного литературного направления...

Sergey Sakansky

Джон Леннон медленно шел по тиковой аллее, тихо падали листья с огромных деревьев, желтый карлик, недавно поднявшийся над горизонтом, был неожиданно ярок, горизонтальными лучами бросая под ноги тени стволов, словно на некой ученической картине: художник, только что вылупившись из яйца, прикололся на перспективе древесного туннеля, веера теней, слишком явно имитирующего пространство…

Это был ничем не примечательный день, 8 декабря 1980 года, понедельник.

В то утро он впервые за много месяцев пристально подумал о всех остальных… Пришла странная мысль, вернее, аналогия, еще точнее — метафора. Он представил Битлов как единое тело, как некоего обобщенного битлочеловека, чьи легкие и сердце принадлежали Полу, Джордж отвечал за печень, желчный пузырь и прочее, Ринго — за пищеварительный тракт, Брайан — в той мере, конечно, насколько его можно было считать битлом — за селезенку, Мартин — с той же оговоркой — за кровоток… Сам же он был мозгом и нервной системой, всем тем, что отличало битлочеловека от битложивотного, тем, без чего битлочеловек мог стать, в крайнем случае, куклой, ломающейся на сцене, невразумительно орущей, брызжущей слюной…

Ринго был обыкновенным барабанщиком, хорошим, мастеровитым, но не более. В наше время за него мог бы сыграть компьютер — твердый металлический Ринго, и тогда Джону не пришлось бы отрывать от сердца и дарить ему, создавая имидж, свои собственные песни… Джон всегда ненавидел Ринго. Причину этого инстинктивного чувства он осознал не сразу. Причина была не в Ринго, а в Бесте, чье место он занял. Джон чувствовал свою вину перед Бестом, никак теперь уже не мог загладить ее, поэтому он ненавидел Беста и ненавидел Ринго, который сел в Битлз вместо него. Джордж был из них самый младший, он смотрел на Леннона как на Бога. Это Джон научил его всему, что он умел делать. Полюбив марихуану, Джордж, естественно, полюбил и Индию. Джон Леннон едва терпел его скрипучие… Их и песнями назвать-то нельзя. Эта музыка портила пластинки одну за другой, пока Джон не прекратил это одним волевым решением.

О Поле и говорить нечего. Все, что он сделал, было во вчерашнем дне, но даже и там он не сделал ничего, потому что каждую его песню приходилось исправлять. Он приносил сырые интуитивные материалы, и только Джон Леннон мог превратить их в настоящую музыку — несколькими точными ударами пера…

Они вообще не были музыкантами в том смысле слова, когда его пишут с большой буквы… Пределом мечтаний Джорджа был огромный автобус, розовый и голубой — для шофера-отца. Ринго хотел открыть в Ливерпуле парочку парикмахерских. Поль любил красиво одеваться и нравиться девушкам, только и всего…

Джон Леннон собрал их всех, как мальчишка собирает на свалке детали, чтобы сконструировать радиоприемник. Джон создал квартет, равного которому никогда не будет в мире. Ему было совершенно не важно, кто играет, главное, они играли так, как хотел он. Битлы существовали только в голове Джона Леннона и больше нигде.

И вот теперь, когда все уже было позади, кто-то пытается переписать историю, подменить факты, отводя Леннону вторую, чуть ли даже не третью роль… Но самым удивительным было то, что именно сейчас, когда Джон нашел в себе силы снова встать на ноги, едва записал новый альбом, откуда ни возьмись, то есть, неизвестно откуда и как — появился этот самозванец-маньяк…

Альбом был бесспорной удачей. Друзья превозносили его, но он не верил друзьям — они могли просто жалеть старину Джона — он сам хорошо слышал: альбом был лучшим из всего, что он написал в своей жизни, и здесь, в глубине этих черных звуковых борозд, тонули прежние Битлы — маленькие кукольные человечки, созданные в рисунке обоев его собственным воображением. Джон Леннон в который раз выдвинул пластинку из пакета и провел ногтем по ее микроскопическим волнам, услышав характерный скрип, который всегда приводил его в какое-то почти эротическое возбуждение… Последние дни он всюду носил под мышкой свой альбом, словно некий зонтик, не расставаясь с его черной и белой, глянцевой и ребристой, спасительной новизной. На обложке был запечатлен соленый поцелуй Йоко, их смешно скрещенные носы… Джон вспомнил момент, когда был сделан снимок, и ему немедленно захотелось Йоко, но Йоко осталась в Гонолулу, а он прилетел в Нью-Йорк один — с единственной целью: взглянуть в глаза маньяка.

Вот и дом его с белыми колоннами вдали, за последним поворотом тиковой аллеи, вот и толпа перед домом…

Этот самозванец и маньяк появился недавно. Его безумие было слишком изящно, чересчур современно. Он объявил себя не Бонапартом, не Франклином Рузвельтом, а именно Джоном Ленноном.

Богачам, похоже, позволено все. Маньяк-самозванец купил дом в Нью-Йорке, нанял два десятка бродяг, которые толпились около дома, имитируя поклонников, стал даже давать интервью продажной прессе. Как легко сделать что-то такое, если у тебя есть хороший счет в банке…

Джон подошел к дому. Сидевшие на лужайке с любопытством посмотрели в его сторону, закрывшись ладошками от слепящих лучей желтого карлика. У каждого из них под мышкой был конверт с альбомом, и они якобы мечтали оторвать автограф. Никто не узнал подошедшего Леннона: вероятно, самозванец проинструктировал их, что надо делать в случае, если он появится. Странно… Откуда ему было известно, что Джон непременно будет здесь? Впрочем, ничего удивительного… Начиная свою игру, самозванец не мог не предполагать, что рано или поздно столкнется со своим героем лицом к лицу… Но это могло значить только одно: маньяк не сумасшедший!

Но если маньяк не сумасшедший, тогда зачем он все это затеял — купил роскошный дом, нанял фанатов и газетчиков, посадил аллею тиковых деревьев, которые, кстати, в Нью-Йорке не растут…

... Джон поднял голову и увидел самозванца — он появился на ступенях дома, и люди бросились к нему. Джон впервые видел самозванца. Тот был довольно худым и выским, с большим еврейским носом, на людях одевался подчеркнуто просто, и еще смахивал на настоящего Леннона круглыми темными очками на переносице. Он даже не умел толком носить их, эти очки…

Неожиданным оказалось то, что за ним, семеня и по-утиному переваливаясь, шла… японка. Маленькая, кривоногая для того знатока как Джон, лишь отдаленно, единственно расовыми признаками напоминающая его Йоку Оно. Оба шли медленно по короткому живому коридору наемников. Маньяк раздавал автографы. Джону пришла в голову игривая мысль. Он протиснулся меж потных торсов и заступил ногой на полосу прохождения. Дойдя до этого места, маньяк удивленно вскинул на него глаза.

— Будьте добры, мистер Леннон, — сказал Джон Леннон. Самозванец определенно узнал его, но быстро овладел собой. Он расписался на протянутом альбоме, больше не глядя Джону в глаза. Джон мог бы сразу, на месте разоблачить его: настоящий музыкант не стал бы расписываться на конверте, когда внутри пластинка, по крайне мере, не столь сильно нажимал на перо…

Машина отъехала, оставив в толпе волновой след, переходящий в легкую рябь.

В номер, поспешно снятый сегодня утром, Джон вернулся совершенно разбитым. Нечего было и думать о горячем душе. Он снял ботинки и, потеснив свой распахнутый чемодан, бросился ничком на кровать, в надежде взять реванш за тяжелую ночь в самолете… Но что-то не склеилось: усталость осталась на месте, но только сон не соблаговолил сойти. Лучи пробивались сквозь решетчатые жалюзи, печатая на полу отраженный портрет желтого карлика. Джон ненавидел эту заурядную звезду, усилиями наивных поэтов вознесенную на пьедестал. Вселенная насчитывала мириады подобных солнц, средней величины и температуры, и не было ни малейшего повода выделять среди прочих именно его…

Последние годы Джон ненавидел все, что видели его глаза. Ненавистью были полны его новые песни, так же как старые — любовью. Плюс поменялся на минус, тела на антитела, углерод на кремний…

Мы все были обмануты с нашей любовью, цветами и песнями шестидесятых. Новые люди неожиданно выросли, незаметно захватили землю. Они возлюбили то что мы ненавидели, и возненавидели то что мы любили.

Нашу рассеянность к предметному миру они заменили его восторженным культом, и храм теперь биржа, и фетиш теперь денежный знак. Путь в высоту духа есть путь к высоте тела, и все многообразие наслаждений сводится к наслаждению сексом, едой, танцем… Впрочем, секс они теперь называют любовью, а еду… Не имеет значения. Даже сами слова изменили свой смысл за последние десять лет.

Неужели зря приходили в мир золотоголосые Битлы? Неужели напрасно включили они эту круглую Землю, и стала смертельной для нее данная доза счастья и добра? Внезапно, как был — с руками, заложенными за голову — Джон Леннон вскочил с кровати и замер посередине комнаты, будто кто-то невидимый направил на него, прямо в морду ему направил — черное дуло.

Есть выход один…

Мир до битлопришествия был тяжел и грязен — жестокий и грубый послевоенный мир. Они пришли и включили его, преобразив и засыпав цветами, и именно он, Джон Леннон, сделал это. Он создал оркестр клуба одиноких сердец по своему образу и подобию, и не надо оваций…

Ничто не мешает Мне повторить Мое творение.

Я соберу их снова, наивных, напористых парней — в Ливерпуле, Токио или в какой-нибудь Москве, я обучу их искусству творить миры, и мы вновь пройдем дорогой, усыпанной цветами. Только… Джон, наконец, заметил, что стоит, сцепив руки в замок за головой, будто свежеарестованный. Он бросил руки на бедра в жесте бессилия. Мысль, несколько месяцев мучившая его в Гонолулу, когда он лежал, свернувшись в бессоннице под мышкой у Йоко, встала перед ним обнаженная во весь рост. Да, ты должен это сделать, наконец. Ты должен уничтожить маньяка, вставшего на твоем пути. Своими вот этими руками.

Джон долго блуждал в районе сороковых улиц, пытаясь найти магазинчик, рекламу которого вырезал из газеты с месяц назад. Он был совершенно не приспособлен к реальному бытию, этот Леннон. Всю свою жизнь он провел в глубокой задумчивости, сочиняя мелодии и стихи. Он никогда не отдыхал, не развлекался, наблюдая мир из окон лимузинов, отелей, через экран телевизора. Он, в сущности, и не жил вовсе, как жили все те люди, для которых он писал песни. Теперь, попав в эту тяжелую, необъяснимую нищету, словно на другую планету, он видел проблемы в самых элементарных вещах: поиски улицы, дешевого ресторана, туалета, наконец… Хозяин оружейного магазинчика не узнал в молодом взволнованном человеке некогда великого битла. Джон выбрал револьвер «Смит и Вессон» 38-го калибра за 169 долларов, очень похожий на зажигалку, которая была у него в юности. Хозяин смотрел тускло, понимающе: он давно работал в этом бизнесе и знал, зачем покупает оружие тот или иной человек… Эх, взять бы вас всех, кто сделал свое состояние на наших костях, взять бы и собрать вместе, всех вместе на одной городской площади…

Ладонью Джон ощущал в кармане силуэт своего новенького револьвера. В гостинице он снова, как утром, бросился на кровать рядом с чемоданом, только на сей раз ему сразу удалось провалиться глубоко вниз.

Снился доктор из Гонолулу. Джон пришел к нему, когда стало совсем невмоготу. Он рассказал все: о бессоннице и постельных проблемах с Йоко, о Битлах и мучивших его сомнениях, о том, как тяжело жить в этой нищете и безызвестности, в то время как маньяк, присвоивший его славу и деньги, вкусно ест, сладко спит, знойно трахается, не имея на все это никакого права…

Док молчал, тревожно поглядывая на руки пациента, потом сказал:

— А теперь выслушай меня внимательно и постарайся понять. Ты тяжело болен, парень, и все вокруг кажется тебе не таким, как есть на самом деле. Да и не только вокруг, но и внутри. Ты никакой не Джон Леннон, ты… — док произнес какое-то имя, сразу вылетевшее из головы…

Это была последняя попытка обратиться к другому человеку. Джон пришел в ярость, рука непроизвольно сжала в кармане револьвер. Док был заодно с маньяком, это очевидно…

Джон еще крепче сжал свой револьвер, видя, как смертельная бледность заливает лицо дока, но — о ужас! — револьвер был какой-то мягкий, выскальзывающий из пальцев… Подобное нередко случается во сне. Он вновь обнаружил себя в гостиничной постели, в одежде, в позе спящей Венеры… Вечерело. Желтый карлик, налившись томатным цветом, медленно клонился долу. Возможно, он и вправду лопается каждую ночь за горизонтом, как у Гераклита, брызжа во все стороны гигантскими протуберанцами семян.

Джон закрыл глаза и тихо, старчески засмеялся. Не зажигая света, питаясь лишь отблеском улицы, он сидел, сгорбившись, на постели, нянчил свой «Смит и Вессон», вслепую разбирал и собирал его, и последующие несколько часов, в сумерках, ни одна живая мысль не шевельнулась в его голове.

В десять пятьдесят Джон Леннон шел по улице, ведущей к дому самозванца. Он уже давно ходил по ней. Но именно в это время навстречу ему из пустоты двинулся самозванец. Не в «Кадиллаке», как обычно, а пешком. Рядом с ним семенила японка с большим, но легким пакетом в руках. Видимо и у самозванца наступали моменты, когда ему невмоготу было продолжать играть роль миллионера и он хотел пройтись шагом обычного смертного по тротуару, истоптанному поклонниками Джона Леннона. Быть как все? Этим он только лишний раз себя выдавал. Пара прошла мимо него так, как будто это был не он, ОН - которого знают во всем мире. Наглость самозванца придала Джону дополнительную решимость.

Он сделал несколько шагов вслед и остановился. Рука не сразу попала в карман, а попав, намертво сжала теперь уж окончательно затвердевший револьвер.

— Мистер Леннон! — громко сказал Леннон.

Маньяк обернулся.

— Все в порядке, Джон, — сказал Джон. — Это зажигалка, — он сделал вид, что прикуривает, и поспешно спрятал револьвер. Самозванец изрядно перетрусил, но держался молодцом. Люди, сделавшие себе такое состояние, наверняка уж умеют владеть своим лицом.

— Чего тебе надо? — недружелюбно спросил он.

— Выслушай меня внимательно и постарайся понять. Ты никакой не Джон, ты… Впрочем, это не важно. Совсем не важно, как тебя там зовут. Но если ты действительно считаешь себя Джоном Ленноном, то ты должен понять и сделать одну простую вещь.

Маньяк брезгливо посмотрел на Джона и вяло от него отмахнулся. «Смит и Вессон», уже теплый, вновь мгновенно образовался в его руке.

— Слушай, парень, дай-ка мне эту… — произнес псевдоЛеннон как бы устало, растягивая слова…

— Я сказал: это зажигалка. Впрочем, возможно, она стреляет.

— Что тебе надо? — повторил маньяк-самозванец.

— Выслушай, — сказал Джон. — И обещай, что сделаешь то, что я скажу.

Сигарета потухла в его руке и он с грустью глянул на нее, подумав, что теперь как-то неловко доставать настоящую зажигалку. Самозванец и его желтолицая жена замерли, напряженно глядя на него. Джон сказал:

— Ты должен вернуть Битлов. Мы сделаем это вместе, ты и я. Нужны будут твои деньги и моя душа. Я снова найду троих послушных мальчишек. Я опять сделаю то, что уже делал один раз. И ты мне в этом поможешь, иначе какой из тебя Джон? Ты понял?

— Да, — поспешно согласился маньяк. — Я понял. Только ты и я, правда?

Джон пристально посмотрел в его глаза, старые за этими круглыми очками… Жалкое подобие истины.

— Я еще приду, — сказал настоящий Джон.

Тут он опять заметил в своих пальцах потухшую сигарету и поднял револьвер.

— Это зажигалка, — сказал он и засмеялся.

Джон взял сигарету за самый кончик и, отведя как можно дальше в сторону, в упор выстрелил за полдюйма. Пальцы обожгло, но он стерпел. Теперь в его руке был очень короткий, но живой окурок. Он сделал глубокую затяжку и выстрелил один раз стоя, затем, присев на колено, еще четыре раза. Маньяк дергался в такт выстрелам, словно исполняя дьявольский аккомпанемент.

— Я убит! — громко прошептал он, сделал несколько шагов и упал.

Все замерло в виде жареной фотографии для первой полосы: Он с револьвером в руке, женщина с пакетом, застывшим на полпути до земли. Это был момент истинного величия, самый звездный момент его жизни, по сравнению с которым меркла вся прежняя слава Битлов. И здесь Фауст, который жил в Джоне Ленноне, как и в каждом из нас, бодро вышел из него на воздух и торжественно произнес:

— Остановись, мгновенье!

Японка вскрикнула и все испортила:

— Да понимаешь ли ты, что натворил?

— Я только что убил Джона Леннона, — сказал Джон Леннон и горько улыбнулся собственной шутке.

Он действительно убил себя, застрелив самозванца: убил именно себя — не сейчас, так в самом обозримом будущем, имея в виду неизбежную электрическую казнь… Джон резко мотнул головой, зажмурив глаза. Картина убийства, представшая перед глазами столь ясно, что, казалось, будто ее видят и окружающие, разлетелась на тысячи сверкающих осколков, словно он выстрелил в зеркало…

Самозванец, застонав, пробормотал снизу:

- Я хотел собрать нас всех снова, музыку уже сочинил, песни. Зачем так, ведь только ты и я...

Каков, а? Он, видите ли, сочинил музыку! Вот тут-то его самозванство и обнаружилось с полной ясностью - где та музыка? Джон сделал еще одну глубокую затяжку, бросил «Смит и Вессон» под ноги и, не оборачиваясь, пошел по тиковой аллее прочь, в глубокую восточную тьму, туда, где через несколько часов ожидался прибытием новый желтый карлик декабря.

— Только ты и Я, — усмехаясь, повторял он. — Только Я и ты. Только Я...

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?