Независимый бостонский альманах

НИЦШЕ “У” ПЕЛЕВИНА Д. Фьюче,

25-03-2001

Содержание

 

Из всего написанного люблю я только то, что пишется
кровью. Пиши кровью - и ты узнаешь, что кровь есть дух.

Нелегко понять чужую кровь: я ненавижу читающих бездельников. Кто знает читателя, тот ничего не делает для читателя. Еще одно столетие читателей - и дух сам будет смердеть.

Фридрих Ницше, конец XIX века.

 

 

1

Ницше… О чем думаешь ты, мой современник, когда слышишь это имя? Ты частенько слышишь его? Ты даже знаешь - кто это? Может ты даже читал что-то? А ты читал Пелевина? Да ну! Ты воодушевился? Но я все-таки вернусь к Ницше… Ты вроде что-то… такое… читал? Но ничего не припоминаешь? Хотя бы атмосферу, термины? Конечно, чтобы уметь чувствовать и передавать атмосферу, надо самому быть … писателем.

И внимательным читателем.

Трудно представить себе жизнь “учения Ницше” в современном обществе. Дело уже давно не в “незнакомстве” российской публики с ним, а в слишком поверхностном знакомстве, редко основанном на чтении хотя бы одного его произведения. Даже сейчас, после ренессансного издания его сочинений миллионными тиражами, невозможно встретить собеседника, отличающегося серьезным пониманием и прочувствованием его идей, без чего они превращаются в “ничто”, в “ни для кого”.

Перечитывать что-то дважды? Трижды??? Это “не про нас”. Все “пропускается через мозг” и вскоре забывается, отметается как непрактичное. Это твое свойство, мой современник. Ты обладаешь самодостаточностью своего “высшего образования”, но я бы сказал, что ты отягощен им. Ты имеешь обо всем свое суждение, мнение, убеждение, заблуждение, но мне кажется, что я все это уже где-то слышал. На все у тебя есть свое объяснение, своя теория, своя позиция, свое безразличие, наконец, но я вижу, что в голове твоей каша. Во всей своей глупой самовлюбленности эпохи побеждающего среднего класса, среди этих многочисленных новых лучших людей, великие идеи и устремления становятся почти недоступными. НИ ДЛЯ КОГО.

Мой современник, ты - поле, на котором медленно всходят плоды нигилизма. Вот ты уже не любишь само это слово “великое”, оно чуждо тебе, оно затянуто болотом твоей образованности и всеведения. Ничто больше не убеждает, не удивляет, не вдохновляет тебя. Все многосторонне для тебя и поэтому так узко. Странно уже говорить с тобой о “великом”, о будущем, о смысле, ты ведь кое-что знаешь и об этом! Постмодернизм - таким языком теперь обращаются к тебе, но ты вряд ли знаешь, что это такое. А зачем? Может ты правильно делаешь… Я пристально смотрю на тебя.

Мой современник, я знаю, насколько ты обделен по части созвучности своего существа тому, что смог выразить Ницше, но ты все-таки тот, к кому обращаются, к кому пишут, на кого надеются. Однако сколько ньюансов бывает в этом противоречивом чувстве!

Один мой приятель, с которым я считал возможным обменяться мнениями по поводу Ницше, сказал мне как-то, что пишет Ницше очень уж мудрено, тяжело для восприятия, требует большой концентрации мыслей, что приводит к быстрому засыпанию. “Вот если ты разбираешься в Ницше, - сказал он, - ты бы изложил его теории как-нибудь попроще и подоходчивей - глядишь, многим бы и на пользу пошло.” Хорошая идея… однако не по мне. Лично мне нравится этот барьер для сонных. Для всех и ни для кого. Кому пришло время проснуться - тот уже в пути.

Но идеи, как известно, витают в воздухе. И не все продумывают одну и ту же идею одинаково, идею моего приятеля, видимо, тоже. Вот, например, Виктор Пелевин. “Культовый” писатель, пишет и думает необычно, и уж совершенно точно не так как я. Этот очерк является лестным утверждением, что упомянутая идея посетила и его. Нет-нет, она, конечно, посетила бессознательную часть его мозга, хотя оттуда до сознательной части не такая уж длинная дорожка. Ей богу, лучше мне ошибаться - быть может, это всего лишь бессознательное эхо сильного ницшеанского духа. Однако в любом случае роман Виктора Пелевина “Чапаев и Пустота”, как, впрочем, и все его творчество, является классическим примером нескрываемого влияния “идей Фридриха Ницше”, а также злорадной издевкой над ними.

Здесь бросается вызов и я должен ответить. Почему я? Ну что ж, заодно познакомимся немного и со мной.

2

Столь сильная фаршировка литературного произведения философской тем
атикой поистине делает его неординарным и устанавливает соответствующую планку читательской аудитории. Философские романы, впрочем, теперь не редкость. Эклектичная и одновременно последовательная система мировоззрения, основанная то на экзистенциализме, то на абсурде, то на буддизме и, наконец, на твердом реализме, вызывают в “понимающих” головах “уважительное” отношение.

Однако чувство “дежа вю”, не покидавшее меня при чтении романа, заставило меня поглубже вникнуть в текст автора, что означает на практике прочитать его еще раз. Отгадка была для меня удивительна и необычна. Такое же чувство неожиданной, поразительной убедительности рождают тексты Ф. Ницше, такие же эклектичные, но органически единые и имеющие силу откровений. Говоря проще - некое подобие духа Ницше живет в этом романе и, я бы сказал, даже усиливается к его концу. Уж не читал ли - перечитывал Пелевин Ницше в перерывах между написанием своего труда?

Не меняет ничего в этом основном чувстве и многочисленные заходы на другие философские системы. Ницше преобладает. Давайте пройдемся по текстовому воплощению этого духа и немного развлечемся вместе с Виктором Пелевиным, талант которого вряд ли сможет развенчать подобная “критика”. Она, на мой взгляд, скорее делает ему честь, хотя бы и без снисхождения.

Я буду стараться говорить поменьше, пусть говорит Ницше - сам и “у” Пелевина.

3

Шопенгауэр, Вагнер, Юнг, Хайдеггер, Рильке, Мережковский и др., - набор имен? Для “непосвященных” поясню, что эти, упоминаемые в романе имена, стоят в теснейшей связи с именем Ницше в истории культуры. Совпадение?… Другие имена, конечно, тоже есть... Но вот еще и Достоевский. В начале романа Петр Пустота убивает фон Эрнена. Достоевщина? “Достоевщина”, - несколько раз повторяет сам Пелевин. Достоевский и Ницше - эти имена неизменно стоят в духовной близости для русской передовой мысли, поэтому “достоевщина” в контексте нашего анализа отнюдь не случайна.

Конечно, имена очень косвенная “улика”, и как некий аргумент - так себе - баловство. В отличие, например, от экзистенциализма и абсурда, которыми фонтанирует роман и которые всегда вырастали из Ницше (жаль только, что никогда не дорастали до своего родителя).

Вместе с автором романа мы посмотрим на его героев и события глазами Ницше. Учитывая современную российскую публику, я остановлюсь только на некоторых основных и известных “постулатах” ницшеанства.

4

Народ - это, в основной своей массе, чернь и отребье, которого следует сторониться. Современная история - это восстание рабов в морали и победа черни в обществе.

Ницше:
“Жизнь есть родник радости- но всюду, где пьёт отребье, все родники бывают отравлены.

Всё чистое люблю я- но я не могу видеть морд с оскаленными зубами и жажду нечистых.

Они бросали свой взор в глубь родника- и вот мне светится из родника их мерзкая улыбка.

Священную воду отравили они своею похотью- и когда они свои грязные сны называли радостью, отравляли они ещё и слова.

Негодует пламя, когда они свои отсыревшие сердца кладут на огонь- сам дух кипит и дымится, когда отребье приближается к огню.

Приторным и гнилым становится плод в их руках: взор их подтачивает корень и делает сухим валежником плодовое дерево.

И многие, кто отвернулись от жизни, отвернулись только от отребья: они не хотели делить с отребьем ни источника, ни пламени, ни плода.

И многие, кто уходили в пустыню и вместе с хищными зверями терпели жажду, не хотели только сидеть у водоёма вместе с грязными погонщиками верблюдов.

Но некогда я спрашивал и почти давился своим вопросом: как? неужели для жизни нужно отребье? Нужны отравленные источники, зловонные огни, грязные сны и черви в хлебе жизни?

Не моя ненависть, а моё отвращение пожирало жадно мою жизнь! Ах, я часто утомлялся умом, когда я даже отребье находил остроумным!

И от господствующих отвернулся я, когда увидел, что они теперь называют господством: барышничать и торговаться из-за власти - с отребьем!

Среди народов жил я, иноязычный, заткнув уши, чтобы их язык барышничества и их торговля из-за власти оставались мне чуждыми.

И, за

жав нос, шёл я, негодующий, через все вчера и сегодня: поистине, дурно пахнут пишущим отребьем все вчера и сегодня!
Как калека, ставший глухим, слепым и немым, так жил я долго, чтобы не жить вместе с властвующим, пишущим и веселящимся отребьем”.

Пелевин:
Метод Тимура Тимуровича - это “использование свойственного человеку стадного чувства в медицинских целях”.
Просто Мария - это конкретный образ безмозглого низкого существа. Ивановские ткачи - это конкретный образ стада, как формы существования черни.
Вот какие мысли возникают у Пустоты на вокзале перед толпой ткачей:
“Было тяжело смотреть на этих людей и представлять себе мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты с детства, и, в сущности, для них ничего не изменилось из-за того, что теперь их обманывали по-другому, но топорность, издевательская примитивность этих обманов - и старых, и новых - поистине была бесчеловечна. Чувства и мысли стоящих на площади были так же уродливы, как надетое на них тряпье, и даже умирать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей.”
“Идиоты, Боже мой, какие идиоты…Даже не идиоты - тени идиотов…Тени во мгле”, - думал Пустота, слушая песни этих ткачей. Вот еще:
“Зрелище это, надо сказать, было не из приятных. Бывает иногда, что в стеклянных глазах кабаньего или оленьего чучела живет некое подобие выражения, некое достраиваемое умом наблюдателя чувство, которое выражали бы глаза животного, если бы они выглядели точно так же, но были живыми, а не стеклянными. Здесь было нечто похожее, только наоборот - хоть во множестве глядящие на меня глаза и были живыми, а чувство, отраженное в них, казалось понятным, я знал, что они вовсе не выражают того, что мне мнится, и на деле я никогда в жизни не сумею расшифровать мерцающего в них смысла. Впрочем, вряд ли он того стоил.”
“Жужжание мух, в изобилии летавших над рядами”, - удачная метафора подобных взглядов, как, впрочем, и эта: “Я подумал об этих людях, мечущихся в тяжелых облаках дыма среди безобразных химер, созданных их коллективно помутненным разумом, и мне стало невероятно смешно”.
Или вот описание публики в заведении “Иван Бык”. “Все лица, которые я видел, как бы сливались в одно лицо, одновременно заискивающее и наглое, замершее в гримасе подобострастного самодовольства”.
Добро пожаловать в паб! Это избранное и, полагаю, достаточное для передачи атмосферы.
Далее будет аналогично.

Ницше:
“Что же случилось со мной? Как избавился я от отвращения? Кто омолодил мой взор? Как вознёсся я на высоту, где отребье не сидит уже у источника?
Разве не само моё отвращение создало мне крылья и силы, угадавшие источник? Поистине, я должен был взлететь на самую высь, чтобы вновь обрести родник радости!
О, я нашёл его, братья мои! Здесь, на самой выси, бьёт для меня родник радости! И существует же жизнь, от которой не пьёт отребье вместе со мной!
Слишком стремительно течёшь ты для меня, источник радости! И часто опустошаешь ты кубок, желая наполнить его!
И мне надо ещё научиться более скромно приближаться к тебе: ещё слишком стремительно бьётся моё сердце навстречу тебе: Моё сердце, где горит моё лето, короткое, знойное, грустное и чрезмерно блаженное, - как жаждет моё лето-сердце твоей прохлады!
Ибо это - наша высь и наша родина: слишком высоко и круто живём мы здесь для всех нечистых и для жажды их.
Бросьте же, друзья, свой чистый взор в родник моей радости! Разве помутится он? Он улыбнётся в ответ вам своей чистотою.
На дереве будущего вьём мы своё гнездо; орлы должны в своих клювах приносить пищу нам, одиноким! Поистине, не ту пищу, которую могли бы вкушать и нечистые! Им казалось бы, что они пожирают огонь, и они обожгли бы себе глотки!
Поистине, мы не готовим здесь жилища для нечистых! Ледяной пещерой было бы наше счастье для тела и духа их.
И, подобно могучим ветрам, хотим мы жить над ними, соседи орлам, соседи снегу, соседи солнцу - так живут могучие ветры.
И, подобно ветру, хочу я когда-нибудь ещё подуть среди них и своим духом отнять дыхание у духа их - так хочет моё будущее”.

“Восстание рабов в морали начинается с того, что ressetiment (жажда мести) становится творческой и порождает ценности…
Восстание, имеющее за собою двухтысячелетнюю историю и ускользающее нынче от взора лишь потому, что оно - было победоносным…”

Пелевин:
События в романе происходят в апогей этого пророческого положения Ницше - в XX веке, до которого он не дожил несколько месяцев. А бунт в романе присутствует не только как общероссийский, но и вполне конкретный - бунт ткачей против своего командира, приведший к необходимости применения глиняного пулемета. Да, восстание стало повсеместным и повсеместно победоносным, Россия - лишь ярчайший, наглядный, ничем не завуалированный его пример.
Этот островок бытия, оставшийся после применения глиняного пулемета, подобен той одинокой высоте Заратустры, недосягаемой для черни. И Урал, как и родник радости Заратустры, не что иное, как сама жизнь в ее необузданном, завораживающем движении.
Можно, конечно, попробовать отцепить задние вагоны с ткачами, но куда можно уехать от них? Так что без глиняного пулемета или собственной высоты не обойтись.
“И существует же жизнь, от которой не пьёт отребье вместе со мной!” - разве можно не услышать этих слов у Пелевина? Разве не осуществляет их пелевинский Чапаев?

5

Не только чернь, но и вообще любой современный, так называемый образованный человек, представляет из себя довольно жалкое, малосодержательное явление.

Ницше:
“Куда ускользнуть от него, этого пасмурного взгляда, глубокая скорбь которого въедается в тебя навсегда, от этого вывороченного взгляда исконного недоноска, с головой выдающего его манеру обращаться к самому себе, - этого взгляда-вздоха! "Быть бы мне кем-либо другим! - так вздыхает этот взгляд - но тут дело гиблое. Я таков, каков я есть: как бы удалось мне отделаться от самого себя? И всё же - я сыт собою по горло!"... На такой вот почве самопрезрения, сущей болотной почве, произрастает всяческий сорняк, всяческая ядовитая поросль, и всё это столь мелко, столь подспудно, столь бесчестно, столь слащаво. Здесь кишат черви переживших себя мстительных чувств; здесь воздух провонял скрытностями и постыдностями…”
“Объективный человек в самом деле представляет собою зеркало: привыкший подчиняться всему, что требует познавания, не знающий иной радости, кроме той, какую дает познавание, “отражение”, - он ждет, пока не придет нечто, и тогда нежно простирается так, чтобы на его поверхности и оболочке не пропали даже следы скользящих легкими стопами призраков. Все, что еще остается в нем от “личности”, кажется ему случайным, часто произвольным, еще чаще беспокойным: до такой степени сделался он в своих собственных глазах приемником и отражателем чуждых ему образов и событий. Воспоминания о “себе” даются ему с напряжением, они часто неверны; он легко смешивает себя с другими, он ошибается в том, что касается его собственных потребностей, и единственно в этом случае бывает непроницательным и нерадивым. Быть может, его удручает нездоровье или мелочность и домашняя атмосфера, созданная женой и друзьями, или недостаток товарищей и общества, - и вот он принуждает себя поразмыслить о том, что тяготит его, - но тщетно! Его мысль уже уносится прочь, к более общему случаю, и завтра он будет столь же мало знать, что может помочь ему, как мало знал это вчера. Он потерял способность серьезно относиться к себе, а также досуг, чтобы заниматься собой: он весел не от отсутствия нужды, а от отсутствия пальцев, которыми он мог бы ощупать свою нужду. Если от него требуется любовь и ненависть, как понимают их Бог, женщина и животное, - он сделает что может и даст что может. Но нечего удивляться, если это будет немного, - если именно в этом случае он выкажет себя поддельным, хрупким, сомнительным и дряблым. Его любовь деланная, его ненависть искусственна и скорее похожа на un tour de force, на мелкое тщеславие и аффектацию. Его отражающая, как зеркало, и вечно полирующаяся душа уже не может ни утверждать, ни отрицать; он не повелевает; он также и не разрушает. Он также не может служить образцом; он не идет ни впереди других, ни за другими; он вообще становится слишком далеко от всего, чтобы иметь причину брать сторону добра или зла. Если его так долго смешивали с философом, с этим цезаристским насадителем и насильником культуры, то ему оказывали слишком много чести и проглядели в нем самое существенное - он орудие, некое подобие раба, хотя, без сомнения, наивысший вид раба, сам же по себе - ничто (пустота, прим. Д.Фьюче) - presque rien! Объективный человек есть орудие; это дорогой, легко портящийся и тускнеющий измерительный прибор, художественной работы зеркало, которое надо беречь и ценить; но он не есть цель, выход и восход, он не дополняет других людей, он не человек, в котором получает оправдание все остальное бытие, он не заключение, еще того менее начало, зачатие и первопричина; он не представляет собою чего-либо крепкого, мощного, самостоятельного, что хочет господствовать: скорее это нежная, выдутая, тонкая, гибкая, литейная форма, которая должна ждать какого-либо содержания и объема, чтобы “принять вид” сообразно с ними, - обыкновенно это человек без содержания и объема, “безличный” человек. Следовательно, не представляющий интереса и для женщин, in parenthesi.”

Пелевин:
Он использует для обозначения этого современного человека, в России часто интеллигента, емкое определение - ПУСТОТА. Таково и имя его типичного представителя и главного героя романа. Вот что говорит нам Пелевин о современном человеке устами своих героев.
Пустота:
- “…Но, подумал я, разве дело со мной обстоит иначе? Если я точно так же не понимаю - или, что еще хуже, думаю, что понимаю - природу управляющих моей жизнью сил, то чем я лучше пьяного пролетария, которого отправляют помирать за слово "интернационал"?”
-“…человек чем-то похож на этот поезд. Он точно так же обречен вечно тащить за собой из прошлого цепь темных, страшных, неизвестно от кого доставшихся в наследство вагонов. А бессмысленный грохот этой случайной сцепки надежд, мнений и страхов он называет своей жизнью. И нет никакого способа избегнуть этой судьбы”.
- “Никакая особая красота не свойственна моей душе…Единственное, что остается от меня, когда я вижу ее (Анну) - это засасывающая пустота”
- “Никакого особого света и смысла с появлением Анны из моей жизни не исчезло, потому что его там и не было”
- “Тайная свобода русского интеллигента, “хаз барагаз”, - это когда ты сидишь между вонючих козлов и баранов и, тыча пальцем вверх, тихо-тихо хихикаешь”
Котовский:
- “ У интеллигента, особенно у российского, который только и может жить на содержании, есть одна гнусная полудетская черта. Он никогда не боится нападать на то, что подсознательно кажется ему праведным и законным. Как ребенок, который не очень боится сделать зло своим родителям, потому что знает - дальше угла не поставят. Чужих людей он опасается больше. То же и с этим мерзким классом”.
Кавабата:
- “Все мы в этой жизни дремлем. А просыпаемся лишь с концом.”
Анна:
- “В целом я бы сказала, что в воздухе чувствуется усталость, какой-то упадок энтузиазма”.
Барон Юнгерн:
- “А разве это не обычное состояние человека - сидеть в темноте возле огня, зажженного чьим-то милосердием, и ждать, что придет помощь?”
Ну и, конечно, все это в метафорах:
“Костер - это целая маленькая вселенная, где какие-то крохотные корчащиеся существа, еле заметные тени которых мелькают между языков огня, борются за место возле падающих на угли плевков, чтобы хоть на несколько мгновений спастись от невыносимого жара. Печальна была судьба этих существ…”

6

Противоположный идеал - сильный, благородный, самодостаточный человек. Все человечество можно представить в виде огромной иерархической лестницы, где каждый в каждый конкретный момент жизни занимает свою ступеньку в зависимости от своей силы, ценности, зрелости и т.п., и где на верхней ступени появляется венец человечества - сверхчеловек.

Ницше:
“Люди благородной породы чувствуют себя мерилом ценностей, они не нуждаются в одобрении, они говорят: “что вредно для меня, то вредно само по себе”, они сознают себя тем, что вообще только и даёт достоинство вещам, они созидают ценности. Они чтут всё, что знают в себе, - такая мораль есть самопрославление. Тут мы видим на первом плане чувство избытка, чувство мощи, бьющей через край, счастье высокого напряжения, сознание богатства, готового дарить и раздавать”;
“Всякое восхождение типа “человек” на высшую ступень развития было до сих пор, как и будет впредь, делом рук аристократического общества, привыкшего верить в нерушимость длинной людской иерархической лестницы, в различную ценность различных людей и нуждающегося в рабстве в том или ином значении слова”;
“Что такое благородство? Что означает для нас в настоящее время слово “благородный”? Чем выдаёт себя благородный человек, по каким признакам можно узнать его под этим тёмным, зловещим небом начинающегося господства черни, небом, которое делает всё непроницаемым для взора и свинцовым? Этими признаками не могут быть поступки: поступки допускают всегда много толкований, они всегда непостижимы; ими не могут быть также “творения”. В наше время среди художников и учёных есть немало таких, которые выдают своими творениями, что глубокая страсть влечёт их к благородному, - но именно эта потребность в благородном коренным образом отличается от потребностей благородной души и как раз служит красноречивым и опасным признаком того, чего им недостаёт. Нет, не творения, а вера - вот что решает здесь, вот что устанавливает ранги, - если взять старую религиозную формулу в новом и более глубоком смысле: какая-то глубокая уверенность благородной души в самой себе, нечто такое, чего нельзя искать, нельзя найти и, быть может, также нельзя потерять. Благородная душа чтит сама себя”.
“Я учу вас о сверхчеловеке.
Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?
Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?
Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.
Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас ещё осталось от червя, Некогда были вы обезьяной, и даже теперь ещё человек больше обезьяны, чем иная из обезьян.
Даже мудрейший среди вас есть только разлад и помесь растения и призрака. Но разве я велю вам стать призраком или растением?
Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!
Сверхчеловек - смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли! Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах! Они отравители, всё равно, знают ли они это или нет.
Но и теперь ещё, братья мои, скажите мне: что говорит ваше тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность и грязь и жалкое довольство собою?
Поистине, человек - это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.
Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он - это море, где может потонуть ваше великое презрение.
Красота сверхчеловека приблизилась ко мне, как тень. Ах, братья мои! Что мне теперь - до богов!”

Пелевин:
Его роман изобилует такими сильными персонажами и симпатии автора несомненны.
Главный из них, разумеется, сам ЧАПАЕВ - удачнейший, талантливый выбор и великолепная новация известного персонажа. Вот он - невозмутимый, всесильный, захватывающий сверхчеловек, способный донести свою музыку до слушателей даже сквозь сон.
“…Почему-то я подумал, что он играет в ту же безумную игру, что и я, только дольше, виртуознее и, возможно, по своей воле”, “отчего-то мне показалось, что этот человек стоит несколькими пролетами выше меня на той бесконечной лестнице бытия, которую я видел сегодня во сне” и т.п. слышим мы в течение всего романа высокую оценку Чапаева Пустотой, чьи отношения сразу превращаются в отношения учителя и ученика.
Встречается в романе и знакомая, модернизированная терминология, когда, например, люди, снующие по вокзалу, вдруг называются “недосверхчеловеками”. Удержаться действительно трудно, у Ницше сильные слова.
Крутые характеры мы узнаем и в Котовском, и в Кавабате, сверхчеловека в бароне Юнгерне, и даже в …Анне, но обо всех понемногу и по порядку.
Вспомним встречу Чапаева с Котовским… “Последовало несколько громких восклицаний и шлепков, как бывает, когда встречаются два человека, каждый из которых желает показать, что бредет сквозь пески жизни, не теряя бодрого мужества... У меня мелькнула мысль, что они принадлежат к какой-то странной секте, возглавляемой Чапаевым”. В Котовском, по мнению Пустоты, “чувствовался стиль”.
Взаимное уважение благородных (известное положение Ницше) четко выражено в романе. Кавабата, например, говорит: “ Если между двумя благородными мужами и возникает какое-нибудь недоразумение, разве ж оно не рассыплется в прах, если оба они направят на него острие своих умов?”

Ницше:
“Эта тонкость и самоограничение в обращении с себе подобными является лишним проявлением её эгоизма - каждая звезда представляет собой такого эгоиста: она чтит себя в них и в правах, признаваемых ею за ними; она не сомневается, что обмен почестями и правами также относится к естественному порядку вещей, являясь сущностью всяких отношений”.

Устами Кавабаты вещается не менее известное положение Ницше о благородном предпочтении свободной и своевременной смерти: “Готовы ли вы будете, как настоящий мужчина, бросить эфемерный цветок этой жизни в пустоту за краем обрыва, если к этому вас призовет ваше гири?”, “Мы ведь не допустим, чтобы переменчивые тени, которые отбрасывают эти ничтожные пузыри бытия, омрачили наш дух?”, “Уходить из жизни надо так, как исчезают за облаком белые журавли. И пусть ни одного мелкого чувства не останется в эту минуту в наших сердцах”, “Умереть, как воин”. Поистине, это метафоры, достойные Ницше и его Заратустры.
Послушайте:

Ницше:
“Многие умирают слишком поздно, а некоторые - слишком рано. Ещё странно звучит учение: “умри вовремя!”
Умри вовремя - так учит Заратустра.
Конечно, кто никогда не жил вовремя, как мог бы он умереть вовремя? Ему бы лучше никогда не родиться! - Так советую я лишним людям. Но даже лишние люди важничают ещё своею смертью, и даже самый пустой орех хочет ещё, чтобы его разгрызли.
Серьёзно относятся все к смерти; но смерть не есть ещё праздник. Ещё не научились люди чтить самые светлые праздники.
Совершенную смерть показываю я вам; она для живущих становится жалом и священным обетом. Своею смертью умирает совершивший свой путь, умирает победоносно, окружённый теми, кто надеются и дают священный обет.
Следовало бы научиться умирать; и не должно быть праздника там, где такой умирающий не освятил клятвы живущих! Так умереть - лучше всего; а второе - умереть в борьбе и растратить великую душу.
Но как борющемуся, так и победителю одинаково ненавистна ваша смерть, которая скалит зубы и крадётся, как вор, - и, однако, входит, как повелитель.
Свою смерть хвалю я вам, свободную смерть, которая приходит ко мне, потому что я хочу.
И когда же захочу я? - У кого есть цель и наследник, тот хочет смерти вовремя для цели и наследника.
Из глубокого уважения к цели и наследнику не повесит он сухих венков в святилище жизни.
Иные становятся для своих истин и побед слишком стары; беззубый рот не имеет уже права на все истины.
И каждый желающий славы должен уметь вовремя проститься с почестью и знать трудное искусство - уйти вовремя.
Надо перестать позволять себя есть, когда находят тебя особенно вкусным, - это знают те, кто хотят, чтобы их долго любили. Есть, конечно, кислые яблоки, участь которых - ждать до последнего дня осени; и в то же время становятся они спелыми, жёлтыми и сморщенными.
Иной не бывает никогда сладким: он гниёт ещё летом. Одна трусость удерживает его на его суку.
Живут слишком многие, и слишком долго висят они на своих сучьях. Пусть же придет буря и стряхнёт с дерева всё гнилое и червивое!
О, если бы пришли проповедники скорой смерти! Они были бы настоящей бурею и сотрясли бы деревья жизни! Но я слышу только проповедь медленной смерти и терпения ко всему “земному”. Ах, вы проповедуете терпение ко всему земному? Но это земное слишком долго терпит вас, вы, злословцы!
Но зрелый муж больше ребёнок, чем юноша, и меньше скорби в нём: лучше понимает он смерть и жизнь.
Свободный к смерти и свободный в смерти, он говорит священное Нет, когда нет уже времени говорить Да: так понимает он смерть и жизнь.
Да не будет ваша смерть хулою на человека и землю, друзья мои: этого прошу я у мёда вашей души. В вашей смерти должны ещё гореть ваш дух и ваша добродетель, как вечерняя заря горит на земле, - или смерть плохо удалась вам.
Так хочу я сам умереть, чтобы вы, друзья, ради меня ещё больше любили землю; и в землю хочу я опять обратиться, чтобы найти отдых у той, что меня родила.
Поистине, была цель у Заратустры, он бросил свой мяч; теперь будьте вы, друзья, наследниками моей цели, для вас закидываю я золотой мяч”.

Образ барона Юнгерна самый близкий по силе к Чапаеву. Трудно не узнать в нем Унгерна Штернберга - диктатора Монголии - безумного белого барона. Когда он “начинал двигаться, в движением приходили не мы, а мир вокруг нас”. Сверхчеловек? Несомненно. При этом в нем мы находим много черт самого Заратустры, о чем я скажу чуть ниже.
Пустота пытается понять этих сверхчеловеков, но они постоянно ускользают от него. На пороге смертельной опасности он “ощутил стыд за свою нервозность, которая выглядела особенно жалкой на фоне его (Чапаева) великолепного равнодушия”.

Очень интересен женский образ сверхчеловека - Анны.
“В ее красоте было что-то отрезвляющее, что-то простое и чуть печальное…, это было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство…”
“ Вы словно бы зеркало, в котором я вдруг увидел, какой непроходимой пропастью я отделен от всего того, что я люблю в этом мире, от всего того, что мне дорого и вообще имеет для меня какое-то значение и смысл … Только вы одна способны меня спасти …”, - говорит Пустота, после вопроса которого на безлюдном острове: “…что мы тут будем делать? Жить втроем?”, мне даже показалось, что Пелевин кое-что знает и о Лу-Саломэ.
В конце концов, Анна всегда остается с Чапаевым, “пустые” ее не интересуют. Беззаботный, насмешливый, насильственный, - таков Чапаев, таков, каким его хочет настоящая женщина, сверхженщина.
Анна, Анна, моя современница, … как далека ты … как чужда… этому удивительному духу, снова рождающемуся в России. Способна ли ты прийти не из мистической истории, а из настоящего для будущего, как заловка и звезда для настоящих мужчин?
Посмотри, как бы я хотел поговорить с тобой!
Ницше: “Мы с тобою оба - сущие недобродеи и незлодеи. По ту сторону добра и зла обрели мы свой остров и зеленый луг свой - мы вдвоем, одни! Уже оттого и должны мы ладить друг с другом! И если мы не любим друг друга от чистого сердца, - то гоже ли злиться на то, что не любишь от чистого сердца? И что я лажу с тобой, и часто слишком лажу, ты знаешь это: и все оттого, что ревную тебя я к будущности твоей... Если бы будущность твоя сбежала однажды от тебя, ах! тогда мигом бы сбежала бы от тебя и моя любовь”.

При этом для Пелевина, как и для Ницше, высшее, околосверхчеловеческое состояние человека возможно не только в будущем, оно достижимо и в настоящем.
Я бы даже сказал, что Пустота - один и тот же персонаж, к которому обращается Чапаев, барон Юнгерн и … Ницше. Вся фабула романа направлена на то, чтобы “прозреть” Пустоту и показать ему истинный путь человека - к сверхчеловеку, к учителю, к Чапаеву.
Высшее состояние иногда, на короткую секунду, доступно и Пустоте. “Отлично помню эту секунду… удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение полноты, окончательной реальности этого мира. Наверное это было то чувство, которое пытаются передать словами “вдохнуть полной грудью”, “жить полной жизнью”.
Вот как рассказывает Пустоте об этом состоянии барон Юнгерн: “…позвольте сказать вам напоследок одну вещь. Может быть, самую главную…Насчет того, куда попадает человек, которому удалось взойти на трон, находящийся нигде. Мы называем это место “Внутренней Монголией”. “ Кто это “мы?” - спрашивает Пустота. “Считайте, что речь идет о Чапаеве и обо мне. Хотя я надеюсь, что в это "мы" со временем можно будет включить и вас… Что было бы глупей всего, так это пытаться описать вам, что это такое. Поверьте мне на слово хотя бы в одном - очень стоит стремиться туда всю жизнь. И не бывает в жизни ничего лучше, чем оказаться там”.
Здорово, не правда ли? Один в один, и, также как Ницше, барон просит поверить ему на слово, что к сверхчеловеческому состоянию стоит стремиться. И мы ему верим, потому что чувствуем также, потому что чувствуем этот немыслимый потенциал в своем несовершенном существе. Все в нас. Сесть на свой внутренний трон, достичь своей Внутренней Монголии возможно уже сейчас.
Володин со своими бандитами достигают этого с помощью искусственных средств, - грибочков, точнее говоря, наркотиков. Весь разговор муссируется основная тема “вечного кайфа”, как то же самое сверхсостояние на фене называет Володин.
“У нас внутри - весь кайф в мире… И даже такой есть, какого ты никогда здесь (с наркотиками) не попробуешь…Этому всю жизнь надо посвятить…Тут как вставит, так уж не отпустит никогда… Перестать быть внутренним прокурором, адвокатом и подследственным, а стать тем четвертым, который просто живет с этим вечным кайфом…Единственный способ стать этим четвертым, это перестать становиться всеми остальными… Самому своим внутренним президентом стать… Надо одновременно никем не становиться и перестать быть никем, понял? И сразу как вставит, как попрет! Только йокнуть успеешь. И навсегда.”
И они достигают подобного состояния. Вместо голосов - некое присутствие.
“Никто не мог бы подумать…об этом нельзя подумать… И оказывается ничего страшного нет в мире…Все знаю…все вижу. Что хочешь увидеть могу и понять…”, - так описывает это сверхсостояние Шурик, один из бандитов.

7

Смысл является противоположностью засасывающей пустоты. Универсальный смысл человека - движение от нижних ступеней к сверхчеловеку, как смыслу земли. Смысл способен превратить пустоту человека в сверхчеловеческое состояние полноты бытия.

Пустота.
Итак, идеал провозглашен. Каков же верный путь к нему? Какая основная проблема стоит перед современным человеком? Как перейти ему по мосту, отделяющему человека от сверхчеловека? Как Пустоте стать Чапаевым, вернее, подобным ему? Что разделяет их? Это одна из основных тем романа. ПУСТОТА. Пуст и бессмысленен мир современного человека. “Страшно человеческое бытие и все еще без смысла”, - сказал нам Ницше. Еще раз взглянем на проблему пустоты, а затем вернемся к поискам смысла.
“Розовая пустота” души Марии - это только начало разворачивающейся темы “пустоты”, проходящей красной нитью по всему роману, где само слово “пустота” одно из самых употребительных. Воистину, как выразился сам автор, “восемь тысяч верст пустоты”. Я и здесь слышу перефразированного Ницше. Но я обещал говорить только о явном…
Вот Пустота летит в пролет пустоты между минорными звуками рояля, и уже никогда не может избавиться от засасывающего чувства пустоты, которое появляется у него то при виде своих художеств, то при виде Анны. “Пустота” - безусловно, отрицательное слово - им дразнили беднягу еще в школе. “Пустота” это также “нигде”, “пустота” - это любая форма, “пустота” - это оцинкованные гробы с жизненным опытом, “пустота” - это центр черного бублика. Короче: “Для кого карма, для кого дхарма, а на самом деле один хрен - “пустота”.
Но “пустота” это и ценное качество сосуда, “пустота” - это то из чего все возникает и куда все уходит. Кавабата: “В глубине российской души зияет та же пустота, что и в глубине японской. Именно из этой пустоты и возникает мир, возникает каждую секунду”. Барон Юнгерн: “Вся эта темнота и пустота вокруг нас - на самом деле самый яркий свет, который только бывает”. Как увидеть пустоту? Увидьте самого себя. Вот совет барона.

Ницше:
“Пустыня растет. Горе тому, кто таит в себе пустыню”.
“…основной факт человеческой воли, его harror vacui (боязнь пустоты): ему (человеку) необходима цель, он предпочтет скорее желать ничто, чем ничего не желать.Понимают ли меня?.. Поняли ли меня?.. “Решительно нет, милостивый государь!” - Начнем в таком случае сначала”.
“человек, животное человек не имело до сих пор никакого смысла. Его существование на земле было лишено цели; "к чему вообще живет человек?" - представало вопросом, на который нет ответа; для человека и земли недоставало воли; за каждой великой человеческой судьбой отзывалось рефреном ещё более великое: “Напрасно!” … отсутствие чего-то, некий чудовищный пробел, окружающий человека, - оправдать, объяснить, утвердить самого себя было выше его сил, он страдал проблемой своего же смысла”.

Страдал “пустотой”, вторит ему Пелевин, как эхо. Человек - это все еще Пустота, - доносится до нас отовсюду в романе.
… похоже они говорят об одном и том же… видят одно и то же… Однако о смысле…

Пелевин:
Тимур Тимурович: “На Западе, в отличие от Востока, идеал мыслится не как оставшийся в прошлом, а как потенциально существующий в будущем. И это сразу же наполняет существование смыслом. Понимаете?”
“Разве связана неизмеримая трагедия существования с тем, чем именно человеку приходится заниматься в жизни?”, - спрашивает себя Пустота. Риторический вопрос.
Кавабата: “…каким бы путем не шло ваше сердце, какой бы маршрут не наметила ваша душа, вы всегда возвращаетесь к одному!”
Пустота на вопрос: “ Чего вы сильнее всего хотите в жизни?”, назвал это что-то “золотой удачей”, это “когда особый взлет свободной мысли, дает возможность увидеть красоту жизни”. Таким видится ему его цель, отдающая, правда, малой длительностью.
Барон Юнгерн называет его внутренним троном, троном
“бесконечной свободы и счастья”, “огромным сверкающим, возвышающимся над всем этим миром” или Внутренней Монголией, которые находятся в “нигде”, т.е. смыкаются с пустотой.
Володин, описывая его понимание смысла, “вечного кайфа”, которое испытывает некто четвертый, скрытый внутри нас, называет его то милостью, то любовью, то сыном Божьим.
Четвертый. Внимательней присмотримся к нему. Он вроде бы появляется только под воздействием “дури”, но в то же самое время присутствует всегда. Странно, но когда барон Юнгерн вместе с Пустотой подходят к костру, вокруг которого разворачивается сцена “Володин и два бандита”, там сидело четверо. Не трое, а четверо. Загадка? Пелевин мастер загадок, но он всегда дает отгадки, не так ли? Сам автор считает ответ на загадку четвертого очень важным, раз впервые за все время повествования он решается появиться с собственным разъяснением. Вот оно, явление автора в романе:
“И действительно, кто же был этот четвертый? Кто его знает. Может быть, это был дьявол,… может быть, это был Бог. А может быть - и скорее всего - это был некто совсем другой. Некто гораздо более реальный, чем все сидевшие у костра, … ты, ты, только что сам сидевший у костра, ты-то ведь существуешь на самом деле, и разве это не самое первое, что вообще есть и когда-нибудь было?”
Какой оборот, какой пафос!
Итак, читатель и есть этот четвертый. Читатель, вслед за писателем, введен в действие романа. Очень неслабый художественный прием. И если этот великий четвертый, внутренний президент, не дьявол и не бог, а “некто совсем другой, некто гораздо более реальный”, то я скажу вам за Пелевина кто это - сверхчеловек.
Читатель - сверхчеловек? Конечно, нет. Это лишь скрытый, но узнаваемый призыв читателя к самому себе, как к смыслу, как к сверхчеловеку по Ницше. Ведь под именем “четвертый” объединен читатель и его смысл. Имеющие уши, да услышат… знакомый пафос ницшеанства.

Ницше:
“К созидающим, к пожинающим, к торжествующим хочу я, чтобы в ы присоединились: радугу хочу показать я вам и все ступени сверхчеловека.
Одиноким буду петь я свою песню и тем, кто одиночествует вдвоем; и у кого еще есть уши, чтобы слышать неслыханное, тому хочу я обременить его сердце счастьем своим”.
“Будущее и самое дальнее пусть будет причиной твоего сегодня: в своем друге ты должен любить сверхчеловека как свою причину”.
“Когда возвысится ваше тело и воскреснет; своею отрадою увлечет оно дух, так что станет ваш дух творцом, и ценителем, и любящим, и властелином всех вещей.
Когда ваше сердце забьется широко и полно, как бурный поток, который есть благо и опасность для живущих на берегу…Поистине, это новое глубокое журчание и голос нового ключа!
Властью является эта новая добродетель; господствующей мыслью является она …”

Для быстрочитающих поясню, что “господствующей мыслью” Ницше здесь называет смысл. Но, быть может, вас смущает слово “власть”? Пелевина же вот не смущает. Еще раз: “У нас внутри - весь кайф в мире… И даже такой есть, какого ты никогда здесь (с наркотиками) не попробуешь…Этому всю жизнь надо посвятить…Тут как вставит, так уж не отпустит никогда… Перестать быть внутренним прокурором, адвокатом и подследственным, а стать тем четвертым, который просто живет с этим вечным кайфом… Самому своим внутренним президентом стать… И сразу как вставит, как попрет! Только йокнуть успеешь. И навсегда”. Курсив мой.
Сверхчеловек, как достигший продолжительного сверхсостояния индивид, и власть - это почти синонимы. Но какими разными словами выражена одна и та же идея! Посмотрите еще раз на пелевинских сверхгероев - все они олицетворяют власть и полноту жизни.
Здесь хочется поблагодарить Пелевина за наглядную и доходчивую демонстрацию главного различия сверхсостояния органического и искуственного - в длительности и результативности. Ницше: "Не сила, а продолжительность высших ощущений создает высших людей".

 

Продолжение следует

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?