Независимый бостонский альманах

ОН В ОТСУТСТВИЕ ВКУСА И КУЛЬТУРЫ

24-11-2002

Надежда кожевниковаУж на безвестность ему жаловаться не приходилось. В театры, где шли его пьесы, билеты было не достать, на премьерах чуть ли не штурмом кассы брали. Избранных он сам проводил через служебный вход, и обаятельной казалась его как бы растерянность, мол, сколько народу привалило...

Впрочем, в то время народ валил на всё и за всем. И в Большой зал, и за махровыми полотенцами. Жизнь проходила в беспрерывном ажиотаже: где что дают?

Повезло, что уже первые его сочинения к публике с трудом пробивались. Почему их удерживали, какую выискивали крамолу нынче малопонятно, но в тогдашнем существовании успех приходил с обязательной приперченностью скандалом. Воспринималось как зов: если запрещают, значит, талантливо, и надо спешить прочесть, увидеть во что бы то ни стало. После хрущевской "оттепели" утратилась вера, что хорошее, в чем бы и как бы оно ни выражалось, окажется стабильным. Следовало рвать подмётки, чтобы ухватить: концерт Рихтера, “Андрея Рублёва”, пущенного в Кинотеатре повторного фильма, итальянскую обувь, виски “Лонг Джон”, вдруг заполнившее прилавки. Студенткой “Лонг Джоном” отравилась, бутылка стоила четыре с чем–то рубля. Теперь от одного вида тошнит. Вот к чему приводила доступность в условиях дефицита.

Его "Театр времён Нерона и Сенеки" читала на раскалённом пляже в Коктебеле, истрёпанный, замусоленный экземпляр машинописи, который следовало к вечеру возвратить. В спешке текст жадно сглатывался непереваренным, но я еще не понимала, не видела за всем этим обдуманной режиссуры. Казалось, это мы сами, читатели, рвём друг у друга его новое сочинение, хотя подгонял нас он, выстроив в очередь, наблюдая с лукавой улыбкой.

О манере его улыбаться стоит упомянуть особо. Теперь, массово тиражированная телеэкраном, она превратилась в торговую марку, но и тогда, употребляемая куда более камерно, отрепетирована была уже мастерски. Разыгрывалась пантомима: при вдруг погрустневшем, померкшем взгляде, углы губ как бы насильно растягивались, всё шире и шире, как у сатира, с одновременным нарастанием скорби в глазах. Класс, ничего не скажешь! В подобном сопровождении уже и банальность звучала с подтекстом.

Собеседники делались соучастниками и казались сами себе умнее, тоньше, чем того требовали обстоятельства.

Аудитория тоже отнюдь не случайно подбиралась: из юных девиц и их молодящихся мам. Расчет безошибочный: что любят женщины в итоге понравится и мужчинам. Вот почему его, автора "Галантного века", теперь и Евгений Киселёв к себе в студию приглашает вещать о политике. Он стал оракулом. Точнее, что больше к нему подходит, пифией, чьим предсказаниям, как известно, патриции, цезари доверяли беспрекословно.

... В то коктебельское лето он несколько странно одевался, что мной, например, воспринималось изящной самоиронией: авторский шарж, так сказать. Ну а как же иначе? При малом росте широкополую шляпу надеть, шагать к морю с огромной сумкой через плечо в сабо с каблуками! В таком ракурсе видела: он потешается, и над нами, дурищами, и над самим собой.

Просто в голову прийти не могло, что он - абсолютно серьёзен. И шарфы, пёстрые галстуки, пальто длинные, "ново-русские", мафиозные - это вкус, это стиль. Это, черт возьми, выбор.

Мы давно не встречались. О победах его гомерических на телеэкране знала лишь понаслышке. Самой наблюдать не пришлось. Но уже здесь, в США, показали по телевидению фильм про Джекки Кеннеди, того типа, как у нас когда-то снимали про Героев Социалистического Труда. Сплошной восторг. И вот среди лордов-пэров-мэров, ближайшего её окружения, вдруг - ба, знакомая физиономия. Говорил по-английски, молодец. Но придыхания всё те же, давно знакомые, и улыбка-клише, компрочикосный раздёрг губ с неизбывной печалью в глазах - всё было узнаваемо настолько, что в патетический момент его речи я вдруг неуместно развеселилась.

Те пэры-мэры, задачу свою как поняли: рассказать то о Джекки, чему они были свидетелями, что вызывало бы к ней уважение. При заданности исключительно на хорошее однообразие неизбежно. И вдруг впорхнул соловей и всех затмил.

Еще бы! То, о чем говорил, знал превосходно. Хотя к Джекки Кеннеди-Онассис это никакого отношения не имело. Эфирное время откровенно использовалось, чтобы еще раз, теперь для Америки, рассказать о себе.

Искренность, с которой любовь к самому себе звучала в каждой фразе, была д

аже трогательной. И белый пиджак, умопомрачительный галстук – те, в свитерках, джинсах, померкли, соседствуя с такой припараженностью.

Хотя для тех, кто знал его раньше, нового ничего абсолютно. Он таким был всегда, но прощалось, не замечалось. Потому, видимо, что тогда за ним одни книги стояли, теперь другие. Тогда он был автором "Лунина", "Бесед с Сократом", "Продолжения Дон-Жуана", нынче, увы...

Популярность его вертикально взметнулась при публикации панегирика о царской семье. Учуяв момент, шагнул решительно к бульварной литературе - и победил.

Характерно, что в издательстве "Вагриус", где выходят один за одним его сочинения и где его чтят как Бога, подсказалась, верно, нутром и в оформление просочилась разрядность подобной продукции. Глянцевая аляповатость обложек точно свидетельствует кому это предназначено. Музыку Моцарта такая публика не знает, не слушает, как, впрочем, и автор сборника "Загадки истории".

Если кто еще помнит Виноградову, телеведущую музыкальных передач /культуру в массы! /, в которых она растолковывала пионерам, пенсионерам какой конкретно картинкой симфонии, скажем, Чайковского, надобно иллюстрировать, – "рожь, васильки, но по небу уж облако наплывает", – так вот никто иной, как её воспитанник "Господина Моцарта" отваял. Что называется, в лучших традициях...

Допустим, образования музыкального можно и не иметь, не прочесть исследование Георгия Чичерина, один из шедевров в колоссальной моцартиане, даже не быть завсегдатаем консерваторских концертов, а просто, ну из личной потребности, ставить пластинку, компакт-диск - и слушать... Всего-то. Но при такой уже малости сметутся фантазии о пасторальном влюбчивом пастушке, со свирелью вместо мозгов, вундеркинде, так никогда и не повзрослевшем, вдруг испугавшимся видения, инсценированного старым придурком, и в состоянии родимчика создавшего "Реквием".

Признаюсь, это меня, как ничто до того, взбесило. От простодушной наглости, выпестованной в плебейских восторгах. Возомнилось, выходит, что можно всё? Приделать лишь завлекалочку про какую-то старомосковскую квартиру, где некая знаменитость, пианист, ученик-де Прокофьева, друг Шостаковича, отсидевший к тому же в бериевских застенках, по памяти восстанавливает рукопись, случайно приобретённую в развороченном революцией Санкт-Петербурге...

В знатоки я не рвусь, позвонила своей школьной подруге, у которой в родительском доме Шостакович не гостем, своим человеком бывал. Мама её, играя в ансамблях с Обориным, ноты брала из рук Прокофьева. Но и ей, как и мне, не удалось припомнить кто же это мог быть у Сергея Сергеевича в учениках, и чтобы еще всё остальное, заявленное автором, как-то сходилось. Подруга моя, в детстве которой Ландау, Сарьян, Андроников присутствовали, когда я имя сочинителя назвала, растерялась. Промямлила: ну не знаю... может Нейгауз, он ведь сидел? Я в ответ: да ты что, Нейгауз и Прокофьев почти сверстники, какое там ученичество!

А ведь она на "Страдивари" играет, в библиотеке её раритеты ценнейшие, и то при упоминании такого авторитета зашкалило, что ж с тех девчонок взять, о которых он пишет чуть ли не стихами, с пафосом, надрывно, что травятся, гибнут, экзамен не выдержав в театральный институт.

Между тем женский тип для него самого давно найден: актриса Доронина, стальная, с мяукающими интонациями. И тут тоже выбор, тоже вкус.

В современном российском театре Доронина- это Фурцева из эпохи застоя. Хозяйка, вполне сознающая власть, но в кокетстве себе не отказывающая, с жертвами, которых вольна и помиловать, и уничтожить. В его пьесах эта матрона по сцене мечется, не зная куда бы поставить цветочек, без солнца, без любви чахнувший. Ефремов, ну уж какой зубастый, на Дорониной подавился. А для девочек, в зале сидящих, она авторской волей воплощать предназначена беззащитность, непонятость женскую. У-у, какие же мужики подлецы!

Помню, он говорил, что беседовать с женщинами ему интересней, чем с сильным полом. И пожалуй что был правдив: он тут черпал. Однажды на сцене увидела эпизод, о котором сама ему рассказала, из личного опыта. Но задетости не почувствовала. Друзья возмущались: он тебя вынес вперед ногами! А я считала, считаю -пожалуйста, никаких запретов, литераторы вправе брать где угодно, что угодно и у кого угодно. При чём тут я? Не я же сама всенародно воплю, как Доронина на сцене. Мной пережитое до таких драм не возвысилось. Это его транскрипция, его стиль.

На доверие он вызывал: говорун, но умел слушать. Пчёлка, труженик, ткал усердно из болтовни бабьей свои узоры. И актриса дебелая с его помощью еще в чьи-то судьбы рядилась, не прощая на театре поруганности тех, кто по жизни давно уж про это забыл.

Процесс обольщения у него туго сплетался с просветительством, ликбезом. Помню, прогуливаемся, и он, как бы случайно, вкрадчиво: ну так вот, “приедается всё, лишь тебе не дано примелькаться...” угадала откуда? "Черное море моё" - длю строфу Пастернака, зардевшись отличницей, выдержавшей экзамен. Но вместе с тем и неловко. Что ли меня проверяют? С какой надобностью? Не знаю пока, не угадываю тут системы, реестра: кого куда вставить, на каком уровне. Полагаю, что девочки из подворотен в одну ячейку ложились, а те, кто чуть выше по цензу общеобразовательному, иначе учитывались. Он нас изучал, тогдашних поклонниц, дотошно, лабораторно, примериваясь и готовясь, когда можно будет половчее схватить за бока эту глупую тётку - публику.

О намерениях его, как бы еще затаённых, сигналы были. Сериал "Ольга Сергеевна" так уж был внятен, так расчётливо пошл, что, казалось, мог бы убить репутацию, но сошло. Кому ж непонятно: кушать хочется. В тогдашней элите это вполне совмещалось - высота помыслов с поведением уличной девки. Считалось: отдавать власти тело можно, но не чувства-с, не любовь. Древнее ремесло позволяло душу сберечь в полной девственности. Но спросить теперь хочется: а ради чего?

Чтобы Песнь родилась о Романовых? Он ведь не Говорухин, в простоте своей ослепившийся барским застольем, и, как дворовый мальчик, с подносом замерший на пороге: ах, лица какие благородные, и манера, и обхождения, усы, причёски... Он–то закончил Историко-архивный институт. Хотя и нюанс: в тогдашние годы это учебное заведение не считалось первоклассным. Сплошь девушки, ну и забракованные в университет. Для амбиционной натуры - травма.

Мелочь, а всё-таки: в Коктебель обычно являлся в июне, еще в предсезонье, когда молодые мамаши пасли детей, порхали ничейные девушки. Орлы-погубители к августу слетались. Андрон Кончаловский, только отснявший "Дворянское гнездо". Максим Шостакович мчался на красном то ли "форде", то ли "порше". Василий Аксёнов с теннисистом Новиковым в аккурат падали на застеклённые парники, после полуночи перелезая через дом-творческую ограду. Валентин Ежов, написавший сценарии к "Балладе о солдате", " Белому солнцу пустыни", чайники проносил в столовую, наполненные молодым крымским вином, продающимся в цистернах. Чего там, просто даже глядя со стороны, все балдели. Однажды, в разгар обеда, принесли телеграмму Андрону от жены его будущей Вивьен. Поздравление с днём рождения, тридцатитрёхлетием. На французском! Вот ведь что случалось тогда, в те далёкие годы.

Но, сумев выждать, он и их одолел, и Аксёнова, и Кончаловского, и Ежова. Потому, думаю, что они - фамилии можно другие подставить - не будучи вовсе праведниками и не пытаясь таковыми представляться, не столько рассудком, сколько инстинктом художническим сознавали, что талант - редкий дар и не имеет эквивалентов, обещанных по житейскому счету. Люди яркие, они вместе с тем были типичны. Испытали ломку, компромиссы, взлёты, падения, но всё-таки по собственной воле отказаться вовсе от творчества и заняться только товаром - нет, не могли.

А вот он поступил иначе. Выбрав себе в герои императорскую чету, Николая и Александру, приник к "златоносной жиле", обеспечивающий определённого сорта успех, но неужели всегда именно этого и жаждал?

В очередной его книге о Николае Втором, появившейся снова "Вагриусе", особое внимание уделяется переписке царя и царицы, названной автором "романом в письмах" и почти сплошь состоящую из цитат. Обращение там друг к другу такие: “ Мой драгоценный мальчик!", " Мой Солнечный Свет!" В ответ: "Мое возлюбленное солнышко, душка- женушка". И так далее, и всё в таком роде. Поток елея, в котором, с наслаждением купается автор. Комментарии его коротки, но оценки определённы: Бедная Алике, он вздыхает, бедный Николай...

Между тем вот такие любовные излияния конкретно датированы: 1914. Первая мировая война. Он, "Солнечный Свет", выстлал телами собственных граждан авантюру с Японией, и ничему не научился. Наоборот, с помощью "душки-женушки", вычистил из своего окружения всех, кто пытался елико возможно катастрофу предотвратить, кто хоть что-то соображал, и умницу Витте, и Столыпина. Ведь что поразительно, уничижительные отзывы о последнем Романове оставлены не врагами самодержавного строя, а теми, кто его добросовестно отстаивал. Витте, Дурново, Извольским, бароном Врангелем, Куропаткиным, его же министрами, царедворцами. Да что там, члены его семьи, великие князья, высочества свидетельствуют какое он был ничтожество, какая для страны, для России, беда.

Разумеется, автор читал документы, в которых фигура Николая Второго не оставляет сомнений. Впрочем, теперь они всем доступны, кто мало-мальски прошлым отечества интересуется. Но в том, как он факты в своих сочинениях интерпретирует, приём явлен, хотя и не новый, но с м е л ы й. Он знает, а может быть даже сам успел воспитать, такого читателя, которого надо развлекать, соблазнять дешёвой интригой, но при этом - вот его "ноу-хау" - в оболочке обманного просветительства. Почему и обилие цитат. Он ими глушит, одурманивает, а в результате наживка-фальшивка сглатывается с полным доверием, не догадываясь об обмане.

Та же схема и в "Моцарте", где он, не особенно затрудняясь, использовав примитивный, справочно-биографический материал, унизительно оглупил гения, титана, извратил его мученическую жизнь ради шлягерного ля-ля. А с Николаем Вторым, напротив, обывателя, тупицу причислил к лику святых. Главное, чтобы оригинально. Открытие того, что не знали, тех особенно ошеломляющее, кто вообще н и ч е г о не знал. Читателю не должно быть скучно - вот кредо авторское. Тогда, возбуждённый, он слопает любое враньё.

Раньше он делал пьесы, разные, и "Еще раз про любовь", и "Продолжение Дон Жуана", теперь в его прозе ремесло драматурга так сказывается: "По хрустящему снегу на лютом морозе, в наброшенной на плечи шубе, идёт она вдоль строя. Гордая осанка. Трагическая актриса в Драме революции... Рядом - великая княжна Мария. Единственная здоровая дочь... Вдвоём они обходят строй... В караульном помещении дворца Аликс собирает офицеров: "Господа, только не надо не надо выстрелов. Что бы ни случилось. Я не хочу, чтобы из-за нас пролилась кровь".

Как, впечатляет? Неправда ли, в этой роли отлично бы выступила Татьяна Доронина. После паузы, на выдохе, почти шепотом: " Я не хочу, чтобы из-за нас пролилась кровь"...

И это после Ходынки, описанной в дневниках Суворина. После Кровавого Воскресенья, о котором у Мандельштама сказано про детскую рукавичку, ботинок женский, брошенных на истоптанном, окровавленном снегу.

Но, возможен, оказывается и другой взгляд: "Уже в это время омерзительные рисунки, постыдные разговоры о жене Верховного Главнокомандующего, о повелительнице страны, становятся обыденностью". Немножко даже не по себе, чтобы так, ну совсем по-лакейски... Он, беседовавший с Сократом во времена оны. И в общем недавние, "застойные", как их принято называть.

Теперь - Гласность. И он везде, на театре, в литературе, телевидении. Действительно, как назван один из его циклов, - "властитель дум".

Как бы и ничего загадочного, как, впрочем, и в его же " Загадках любви", "Загадках истории", но для меня всё же нет ясности. Обидно как то...

Однажды я к нему зашла, и у него на столе лежало замечательное издание автопортретов Рембрандта. Скорбный дневник, создаваемый глядя в зеркало. Вот рыжеватый нарядный счастливец, в цепях и кольцах, в залихватски надетом берете. И постепенно, шаг за шагом, к тому, куда его в е д ё т - в одиночество, нищету, величие, бессмертие. Туда же, что и Моцарта, и Пушкина Предначертанность?

Нет, это - басни. Талант, а уж гений тем более, бесхарактерным, безвольным не бывает. Представить их так только тогда хочется, когда самого повело, искусило то, что они, великие, брезгливо отринули.

Была у него пьеса, озаглавленная: "Она в отсутствие любви и смерти". Теперь он сам в отсутствие вкуса и культуры.

Признаюсь, с усилием, опаской, взяла его книжку, когда-то им подаренную, с черно-белой скромной обложкой, и перечла заново "Лунина", "Сократа"...

Что ж, Эдик: б ы л о! Не случайно всё-таки и я, и другие, впивались в твой текст. Публика - дура, конечно, но состоит из людей.

 

 


 

 

 

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?