Независимый бостонский альманах

ЭСКАДРА УХОДИТ НА ЗАПАД

24-09-2003

[Окончание. Начало. Продолжение. ]

Глава 4. Бартелеми и Курне
(Охота на крупного зверя)

 

Придворный :Ваше величество, Вы не ранены?
Александр II : Слава Богу, нет...
Рысаков : Еще не известно, слава ли Богу!

(Из разговора на набережной Екатерининского канала
в Санкт-Петербурге 1 марта 1881 года
)

Так кто же может остановить властителя Франции?

Тут мне ответ подсказал старый друг Александр Иваныч Герцен. В шестой части “Былого и Дум” среди рассказов о смешных и трагических фигурах революционной эмиграции есть глава, посвященная жизни и смерти французского рефюжье, рабочего-механика, бланкиста Бартелеми. Тот впервые попал на каторгу за убийство жандарма еще при Луи-Филиппе, был освобожден Февральской революцией 48 года, во время Июньского коммунистического путча командовал повстанцами на баррикаде улицы Тампль, был схвачен победителями, со скамьи подсудимых обличал капиталистическое общество и комедию суда. Потом бежал с каторги в Бель-Иле и в эмиграции готовился отомстить буржуа и их новоиспеченному императору. Герцен об этом излагает так: “В Швейцарии он особенно занялся ружейным мастерством. Он изобрел особенного устройства ружье, которое заряжалось по мере выстрелов и, таким образом, давало возможность пустить ряд пулей в одну точку, друг за другом. Этим ружьем он думал убить Наполеона, но дикие страсти Бартелеми два раза спасли Бонапарта ...

В общем, неслабая такая фигура. Желябов вместе с Ульрикой Майнхоф спокойно могут отдыхать. Да и сам Карлос-Шакал. Но, действительно, судьба упасла Луи-Наполеона от его предполагаемого изобретения. Было так, что в вихрях революции у Бартелеми имелся соперник не меньшей, чем он, отчаянности, начальник второй знаменитой июньской баррикады в предместье Сен-Антуан, бывший флотский офицер Курне. Друг друга они, конечно, страшно ревновали, но до определенного момента и в июньских схватках, и на каторге, и в эмиграции пути их не пересекались. Тем более – один коммунист-бланкист, другой партизан “красного республиканца” Ледрю-Роллена, кафе разные, революционные клубы разные, бабы разные, можно и век не встречаться.

Но вот именно тогда, когда Бартелеми готовил оружие против крупного зверя, вышло так, что длинный язык Курне, обидчивость Бартелеми и французские понятия о чести вывели их не на баррикады – а к барьеру. Опять сошлюсь на Александра Иваныча: Бартелеми познакомился в Швейцарии с одной актрисой, итальянкой, и был с нею в связи. “Какая жалость,— говорил Курне,— что этот социалист из социалистов пошел на содержание к актрисе”. Приятели Бартелеми тотчас написали ему это. Получив письмо, Бартелеми бросил свой проект ружья и свою актрису и прискакал в Лондон”.

Там он в качестве посредника посылает к Курне за объяснениями известного немецкого эмигранта, коммуниста Виллиха, будущего бригадного генерала армии Гранта. Того самого, под чьим командованием служил в время революционных походов 48 года широкоизвестный Фриц Энгельс из Бармена, впоследствии удачливый текстильный фабрикант, а также военный теоретик и философ-любитель. Тут я опять передаю микрофон Герцену, хорошо знакомому и с Виллихом, и с Бартелеми, и со всей этой историей.

Виллих отправился к Курне; твердый, спокойный тон Виллиха подействовал на “первую шпагу”; ... на вопрос Виллиха: уверен ли он, что Бартелеми жил на содержании у актрисы?” — Курне сказал ему, что “он повторил слух — и что жалеет об этом”,
Этого,— сказал Виллих,— совершенно достаточно; напишите, что вы сказали, на бумаге, отдайте мне, и я с искренней радостью пойду домой.
Пожалуй,— сказал Курне и взял перо.
Так это вы будете извиняться перед каким-нибудь Бартелеми, — заметил другой рефюжье, взошедший в конце разговора,
Как извиняться? И вы принимаете это за извинение? - За действие,- сказал Виллих - честного человека, который, повторивши клевету, жалеет об этом.
Нет,— сказал Курне, бросая перо,— этого я не могу.
Не сейчас же ли вы говорили?
Нет, нет, вы меня простите, но я не могу. Передайте Бартелеми, что я сказал это потому, что хотел сказать”.
Брависсимо! — воскликнул другой рефюжье.
На вас, милостивый государь, падет ответственность за будущие несчастья, сказал ему Виллих и вышел вон.Это было вечером; он зашел ко мне, не видавшись еще с Бартелеми; печально ходил он по комнате, говоря: “Теп
ерь дуэль неотвратима! Экое несчастье, что этот рефюжье был налицо”.

На дуэли Бартелеми убил Курне. Британский суд сделал скидку на дикие представления французов о чести. И оставшийся в живых дуэлянт, и секунданты отделались двумя месяцами тюрьмы. Но в Швейцарию Бартелеми к своей подруге и к своей шайтан-машине не вернулся. Он остался в Лондоне, Герцен намекает, что каких-то кровавых планов, связанных с Парижем и императором, он не оставил – но покинуть Англию ему не было суждено. В следующем году он по неясным причинам убил своего квартирохозяина, затем соседа, пытавшегося его задержать – и был, конечно, повешен за эти убийства, так и не избавив Францию от тирана. Кроме “Былого и дум” упоминание об этой мрачной истории можно найти у Гюго в “Отверженных”, в начале 5 части, там, где Жан Вальжан разыскивает Мариуса, а автор переносится мыслями на шестнадцать лет вперед к июньским дням Сорок Восьмого.

Вот вам и бифуркация. Представьте себе, что этот самый другой рефюжье, назовем его на первый случай ситуайен Дюваль, выходя из своей каморки, чтобы тащиться пехом на другой конец Лондона к ситуайену Курне, встречает на лестнице черного кота. Француз, да еще атеист из красных республиканцев, обязательно должен быть в глубине души суеверным, носить, скажем, глубоко в кармане заячью лапку на счастье. Своего опыта в этой области у меня нет, но их собственной французской худлитературе я всецело доверяю. Увидев, стало быть, кота, наш ситуайен разворачивается назад, возвращается в свою комнату и, вместо бесцельного хождения по городу, весь день трудолюбиво сочиняет письмо русскому социалисту Герцену с просьбой о воспомоществовании. К разговору Виллиха с Курне он из-за кота не попадает, так же, как ссыльный русский поэт Пушкин не попал из-за зайца к восстанию своих друзей на Сенатской площади.

Тем временем Курне отдает Виллиху письмо с признанием несправедливости сплетен насчет Бартелеми. На следующий день два баррикадных героя встречаются лично на нейтральной территории у Виллиха. Заводится дружба этих сорвиголов. В конце концов Бартелеми делится с Курне своим замыслом насчет судьбы Луи Наполеона, морячок загорается, и в кантон Во для работы над адской игрушкой они возвращаются уже вдвоем. Я не особенно хорошо разбираюсь в стрелковом оружии и моей помощи друзьям будет недостаточно, чтобы изготовить работоспособный автомат Калашникова или хотя бы машинган Томпсона. Но зато Курне, в прошлом военный моряк, хорошо помнит имя Робера Жиллемара, подстрелившего из своего мушкета в пылу Трафальгарского боя самого Горацио

Нельсона на борту его ”Виктории”. Охотничьи винтовки известны с Возрождения, а во время наполеоновских войн у англичан уже был целый полк, вооруженный винтовками Бейкера, с дальностью поражения 400-500 ярдов. Курне уговорил, наконец, своего рукодельного друга оставить не родившемуся еще Джону Т. Томпсону задачу изобретения автоматического оружия., а лучше попробовать приспособить к новой дженнингсовской “магазинной” винтовке, которую ему хвалил в Лондоне военный эрудит Энгельс, обычную морскую подзорную трубу. Всего за месяц приятели-заговорщики научились попадать из этого оружия в голубя на расстоянии полукилометра. Но и деньги кончились досуха, так что пришлось распродать все, что было у обоих, и занять денег у той самой актрисы. И то хватило только на один снайперский комплект. Вместо второго им пришлось ограничиться бельгийским четырехствольным пистолетом.

Друзья-цареубийцы пересекли декабрьской ночью границу в Юрских горах, переодетые итальянскими шарманщиками они добрались до Парижа, где их укрыли старые приятели. Два месяца ушло на изучение привычек и расписания жизни объекта. В ясный нехолодный полдень двадцать первого февраля 1854 года, в тот самый день, когда Николай Романов в Зимнем дворце подписал Манифест о разрыве дипломатических отношений, Луи Наполеон возвращался с прогулки в Булонском лесу. В его коляске сидели два его родственника и ближайших соратника. Или сообщника, если вам не нравится декабрьский "coup d'etat" Луи Бонапарта и вообще Вторая Империя. Это были – единоутробный брат императора граф Морни и посланник в Лондоне, главный менеджер нынешнего англо-французского союза против Николая Павловича граф Валевский, тоже родственник, побочный сын Наполеона I, то есть, кузен нынешнего императора.

Коляска под эскортом четырех конных зуавов замедлила на секунду свой ход на площади Рон Пуэн, “Круглой Точке”,
Там, где кончается городская плотная застройка парки и начинается парковый участок до самого Тюильри, там, где в нашей реальности в 1866м поляк Березовский неудачно стрелял в российского императора Александра II, так же ехавшего вместе с Наполеоном III после утренней прогулки в Булонском лесу. Не помню уж откуда, но в моей памяти зацепились слова императора французов: Сейчас посмотрим, сир, кто стрелял? Если поляк – то пуля была для Вас, если итальянец – для меня.

На этот раз из-за дерева выскочил француз. Первая пуля Бартелеми попала, как и у Березовского, в лошадь. Но у пистолета Мариетта было четыре ствола. Вторая пуля пробила грудь Валевскому, третья – руку Морни, четвертая ушла в небо, потому, что конь зуава с размаху ударил грудью и отбросил террориста на землю. Выскочивший из второй коляски секретарь бросился не к раненым – а к своему патрону:
- Что с Вами, сир?
- Слава Богу, я жив.

Как в нашей реальности после бомбы народовольца Рысакова на набережной Екатерининского канала, так и тут, на Рон Пуэн Елисейских полей, Бога благодарить было рано. Именно в этот момент Курне, ночью забравшийся со снайперской винтовкой по тыловой стене (моряк!) на чердак дома напротив и уже две минуты выцеливающий бородку Луи Наполеона, нажал на курок. Пуля пробила голову императора, но никто не смог понять – откуда ж она прилетела. Опыта в таких условиях у этих людей не было совершенно, хоть и была у них у всех достаточно бурная биография. Курне успел прицелиться снова и второй пулей попасть в лоб Морни, который твердил: “Нет ... нет! глядя то на убитого брата, то на свою раненную руку. Бартелеми сделал все, что нужно – задержал объекты в неподвижности в нужном месте, в секторе обстрела Курне.

Все же я не верю, что до снайперской охоты на императора они додумались сами. Вся предыдущая история политических покушений выглядит совсем по другому: яд, нож, адская машина. Это уж недавно появляется пистолет. До снайпинга, до политического убийства с большого расстояния еще должно пройти больше ста лет. Это, конечно, моя вина, это трансвременная утечка моих мыслей и знаний навела их на эту светлую идею. Все-таки, это я, а не они, стоял на далласком тротуаре у мемориала Кеннеди, глядел на окна шестого этажа в доме напротив и представлял себе – как это было в октябре шестьдесят третьего, когда автомобиль президента поравнялся с этим домом. Это я смотрел по первой программе “День Шакала о неудачной охоте на Де Голля. И, если уж говорить всю правду, это я читал в поселке Березовка Амурской области от лейтенантской скуки энгельсовскую Историю винтовки” и вычитал там про новый штуцер Дженнингса. Курне по-английски читает очень плохо, а с Энгельсом и другими немцами-марксидами и вовсе незнаком.

Так что это именно из-за меня умирает сейчас сын Марии Валевской, которого я помню, как пятилетнего малыша в последних кадрах польской кинокомедии “Марыся и Наполеон”. Из-за меня, из-за моих идей по проверке исторических законов, улеглись с пробитыми черепами оба сына королевы Гортензии Богарнэ-Бонапарт, симпатичные, волевые, авантюристичные и удачливые мужики в самой поре, сорок пять и сорок два, а в двух шагах бьется в истерике только что овдовевшая юная красавица императрица Эжени, которой теперь навсегда предстоит скрывать свои прекрасные волосы под черным кружевом. Конечно, не разбив яиц омлета не сделаешь – но я лично с удовольствием обошелся бы без этих страстей. Тем более, дело, кажется, этими тремя жертвами не ограничится и страну ждет революционный разгул страстей, головы на пиках, артобстрелы баррикад, гильотина на площади Согласия и прочие прелести красного, белого и синего террора.

Все-таки режим пока не успел окончательно сложиться и в значительной мере держится на личностях своих руководителей: Морни, Валевского и, главным образом, на воле и харизме Луи Наполеона Бонапарта. Эти-то три вождя Империи и лежат сейчас в Парадном зале Гран-Пале, прикрытые невесть откуда взявшимися белыми простынями. Едва в городе узнали о смерти императора, как вспыхнуло восстание. Вечером этого же дня на площади перед Отель-де Виль известный республиканец Делеклюз, тайно вернувшийся в страну полгода назад, провозгласил Францию республикой. Пролетарии по нахоженной за семьдесят лет дорожке начали громить оружейные магазины и отгораживать свои предместья баррикадами. Во дворце Тюильри кузен покойного Луи-Наполеона, официальный наследник престола принц Наполеон, объявил себя императором. Однако даж
е не все бонапартисты признали его власть. В 60 километрах от Тюильри, в загородной резиденции Фонтенбло молодая вдова, императрица Евгения, министр иностранных дел Друэн де Льюис и несколько заслуженных участников декабрьского переворота требуют у публики и местных властей повиновения, именуя себя Государственным Комитетом по Чрезвычайному Положению. В Орлеане бывший министр Тьер и генерал Шарнгарнье объявили пятнадцатилетнего графа Парижского, внука Луи-Филиппа королем Франции Филиппом Шестым, а в Нанси под белым знаменем Бурбонов какие-то люди со средневековыми фамилиями и титулами претендуют на то, чтобы править королевством от имени Генриха Пятого, графа Шамбора. Одно к одному, в шуме развала нормальной жизни империи в очередной раз бежит из тюрьмы Огюст Бланки. Через пару дней он провозгласит в Лионе Социальную Республику.

Так что турецкие дела во Франции, да и почти во всей Западной Европе никого сейчас не способны заинтересовать. Разумеется, вся эта неразбериха продлится недолго. Никто из основных претендентов на главноначальство во Франции, ни республиканец Ледрю-Роллен в Лондоне, ни орлеанский юный претендент граф Парижский в английском замке Клермонт, ни легитимистский наследник граф Шамбор в Венеции, так и не успеют сложить свои чемоданы для триумфального возвращения на родину. Все-таки, Вторая империя не была случайностью, результаты плебисцитов не были фальсифицированными, не надо особенно верить романтику Виктору Гюго. Те силы и стремления, которые ее породили, продолжают действовать. Напуганная перспективой по новому кругу пройти только что завершенный революционный цикл Франция достаточно легко собралась под властью Наполеона Четвертого.

Вдовствующая императрица безропотно уединилась во вчера еще многолюдном Фонтенбло, а ее сподвижники по Чрезвычайному Комитету присоединились к основным силам. Министр полиции Мопа, один из главных деятелей государственного переворота в декабре 51го, и имперские префекты в департаментах быстро усмирили местные фронды. Против разного рода инсургентов была послана армия, которая начала стрелять без сомнений. Орлеанисты и легитимисты повиднее слиняли за границу, Бланки занял свое постоянное при всякой власти место в тюрьме, а энтузиаст Делеклюз был убит жандармом на баррикаде около Отель де Виль. Всего за две недели в страну вернулось что-то вроде спокойствия.

Император был похоронен рядом со своим великим родственником в Соборе Инвалидов, чтобы стать в далеком будущем одной из главных объектов посещения для японских, американских и русских туристов. Они очень полюбят фотографироваться в просвете между двумя саркофагами. Похороны прошли почти незаметно после бурных дней многовластия. Морни, так и не ставший, в отличие от нашей реальности, ни герцогом, ни спонсором Сары Бернар, и Валевский заняли свои места в Пантеоне. Вскоре в Париже появилось еще две незаметных могилы в уголке Пер Лашез. Неким символом окончания новой революционной вспышки стали суд, приговор и гильотина для цареубийц. Не будем их жалеть. Они оба прожили остаток своей жизни уж, конечно, гораздо интереснее для себя, чем в нашей реальности, где Курне погиб от пули Бартелеми, а Бартелеми повис годом позже в Хайгейте.

Но, конечно, никакие восточно-европейские дела никого не могли в Париже взволновать еще долго. Я думаю, мы можем пока покинуть прекрасную Францию и снова вернуться к холодному зимнему Черному морю, которое когда-то так напугало веселого римлянина Овидия зрелищем прибрежного льда. Или – сначала к недалекому Мраморному, где, если помните, ждут своего часа прибывшие 27 октября из бухты Безик французская эскадра под командованием вице-адмирала Гамлена и британская вице-адмирала Дандаса. Под трехцветным флагом Французской империи девять линейных кораблей, четыре фрегата и шесть военных пароходов. Серьезная сила, даже больше, чем у инглишей. Дандас, получивший из Лондона приказ на форсирование Босфора, склоняет француза к переводу объединенного флота в Черное море. Ведь турок там уже нет после Синопа. Кроме союзников защищать Константинополь с моря некому. Но Гамлен в раздумьи. Что в Париже после убийства императора нехорошо он знает. А больше не знает ничего. Может быть, белый король Анри Пятый накажет его за поход против Российского Императорского флота. А может быть, красная республика Ледрю Роллена или, упаси Бог, Бланки, вообще отменит армию и флот. Пуркуа па? Адмирал каждый день ездит на берег к послу, генера
лу Бараге д’Илье советоваться. Но пока полной ясности нет. Принц Наполеон, который, как кажется, теперь стал окончательно Наполеоном Четвертым, настроен, повидимому, совсем не так воинственно, как покойник Наполеон Третий. Вот выяснится окончательно, кто хозяин в Париже и чего он хочет – тогда да. Можно поднимать паруса и разводить пары.

Честно скажу, был у меня большой соблазн подослать для пропаганды среди французских моряков бригаду молодых, экзальтированных, хорошо говорящих по-французски славянофилок под предводительством – да хоть недавно овдовевшей Елены Инсаровой из Накануне”. Девушки должны были развернуть агитацию за Православие, Самодержавие и Народность так успешно, что в конце этого эпизода над французскими кораблями восставшие экипажи поднимали двуглавого орла и требовали мира с царем. Если не в Стамбуле, то в Варне, следующей по времени стоянке союзного флота, это можно было бы организовать. Однако ж, когда я прочитал в английской книжке по истории Крымской войны, что каждый пятый французский матрос имел в своем прошлом уголовное преступление, а каждый четвертый в настоящем венерическую болезнь – я не решился посылать моих тургеневских девушек к этим люмпенам в беретах с помпонами. Пусть морячки продолжают ходить туда, где можно без труда достать себе и женщин, и вина, в левантийские недорогие кабачки интернационального Константинополя. Время Жанны Лябурб, Елены Соколовской и Иностранной Коллегии еще не пришло.

Да это и не нужно, по правде. Наполеон Четвертый, сын вестфальского короля Жерома, не самого воинственного из братьев Бонапартов, принял, наконец, свое решение. В данном случае motto его покойного кузена “Империя это мир” оказывается полной правдой. Эскадра возвращается в Тулон, оставляя англичан, русских и турок разделываться с ситуацией без нее. Что ж, мы предоставили императору Николаю и его команде неожиданный шанс, но смогут ли они его использовать?

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?