Независимый бостонский альманах

HOMO MORTEM

07-02-2003

Манифест

[Окончание. Начало в № 344 за 12 октября 2003 г.]

13.

Его (её) труп висел (лежал, найден, кремирован).
Точка.

Бездомная смерть слоняется в истории. Она неуместна - не имеет никакого отношения к самому человеку и легко передается в виде трупа либо для недолгого хранения на кладбище, либо на страницы необъятного количества литературы, - кладбищенские мотивы кормят не одно поколение "мыслителей" и "воспитателей" рода человеческого. "Бытие трупа" - целая эпоха, от "ликов" смерти - "гниение", "разложение", до "живых трупов", которые всем своим существованием обязаны доказывать и показывать окружающим, к чему может привести жизнь, лишенная напрочь "великих" целей и стремлений.

Но не существует, и существовать не может ничьих трупов! Никто не таскает свой труп с собой всю жизнь напролет и не может оставить его на земле для погребения. То, что будет покоиться перед глазами тех немногих, кто соберется "проводить усопшего в последний путь", не может иметь и, в действительности, не имеет к "усопшему" никакого отношения.

Когда я умру, я умру как "Я", и я действительно уже совершенно умру, ни жизни, ни смерти моей не останется к тому моменту, когда патологоанатомы приступят к разбирательствам с "моим" трупом и выяснят, чего мне все-таки не хватало для полного счастья в жизни - витаминов или мясной пищи, кружилась ли моя голова или не выдержало сердце.

Смерть - не поход на кладбище под крышкой гроба. У смерти тоже есть начало и конец, как у всего человеческого. Труп начинается там, где заканчивается всякая смерть, а человечество всё продолжает мучаться ностальгией по утраченному загробному миру, подглядывает у замочных скважин мироздания другие измерения, континуумы. И размышления о смерти всё начинаются с описания похоронных обрядов, трупных процессов или мистической чепухи.

Но кому еще интересно, чем будет заниматься "его" труп в могиле? Может лучше начинать с простых слов: "мне надо умереть и я обязательно умру…"?

14.

О самой смерти в людских толпах напоминает страх. Страх кормит не только умирающего всю жизнь, но и многочисленных культурных представителей рода человеческого. Страх неизбежен и в этой неизбежности открывается широкое поле для использования его в земном общежитии - от массовых убийств до познания сокровенных истин, например, правил дорожного движения.

Возможно, страх - хороший повод и веский аргумент для того, чтобы обратиться к долгим размышлениям о самом себе, о других и о "вечном и непреходящем". Но человечество давно готово спокойно существовать вместе со страхами по поводу возможной естественной смерти, не предаваясь никаким мрачным мыслям. Мгновенная смерть никого не тревожит своей бессмысленностью и ненужностью. Человечество хохочет век над беспорядочной смертью киногероев с таким же упоением, с каким скорбит о миллионах погибших; с таким же вниманием просматривает комиксы из жизни зомби, с каким вчитывается в завораживающую мелодию "бытия-к-смерти" Хайдеггера. Человек нашего века поражен невниманием к пустякам, а не "огрубением и дикостью нравов".

Все же природа что-то не учла. Согласитесь, куда выгоднее существовать вечно и знать наверняка (потому и дрожать от страха!), что если допустишь какие-нибудь нравственные промахи, издевательства над собственным организмом или правительством - кто-то неизбежно тебя убьет!

Да, вот еще - гибель! Гибель - лик смерти, перед которым волей неволей человек вынужден говорить учтиво.

15.

"Все что рождено, заслуживает гибели" - заслуживать можно только гибели, смерть - в человеческих руках, была и в руках Анаксимандра, когда он пытался "заслужить" гибели, и в земной истории настоящего была и есть. Когда-то и боги были смертны!

Но как не стремись, убийство остается универсальным инструментом человеческих отношений. Оно давно покинуло тесные границы человеческой "плоти", и только для уголовного права очень удобно по прежнему иметь дело с убийством, как с простым насилием над "биологией". Но можно убить человека, так и не дав ему умереть, и не только человека. Теперь нет нужды убивать кого-нибудь, чтобы доказать, что ты - убийца. Нужно только присвоить себе право-на-чужую-смерть, а для этого совсем необязательно брать в руки оружие.

Уничтожающая критика черно-белой истории в борьбе за собственные права - культурное орудие гибели миров. Любой апостол знает очень
хорошо где "зло" и где "добро", и убивает уходящее как жертвенное животное, потому что знает, где и когда новая эпоха может начинать течение, и где она не имеет никаких прав не только начинаться, но и "следовать по стопам". Просвещенные поколения решают "кто виноват?" и "что делать?", и тогда громы гремят над презренным человеческим существованием.

Наше столетие раскрыло для нас не только вечную красоту социального убийства, когда мы строили новую историю революций и войн, но и очарование культурного убийства, когда мы пытались положить конец рационализму, метафизике, религии, так увлеченно, что порой культура превращалась в игру на кладбище идей, систем и конфессий, будто они сами не в состоянии умирать и умереть.

Гибель оскопляет настоящее так же, как губит человека смерть, право на которую принадлежит иной силе, неважно, что подразумевается под этой силой - бог, природа, история. Хотя иногда мы умеем по-настоящему отрицать право на убийство человека и мира, когда говорим: "Каждый сбывается на земле, не спрашивая ни у кого право-на-смерть, как и право-на-рождение", если только действуем в земном мире людей….

Но, увы, быть убитым - до сих пор остается пропуском в "бессмертие" человеческой культуры, быть убийцей - право на почетное "бессмертие" и не каждому дается, не каждый заслуживает.

Иногда в иерархии прав что-то меняется местами, как трагедии и фарсы в иерархии истории….

16.

Человечество легко научилось решать "нелепые" смертные проблемы. Либо гибнет неизбежная глубокомысленность, так же, как, например, неизбежно погиб Homo sapiens со всей своей неизбежностью под ударами тех самых зубоскалов, которые разобрались с ним не хуже, чем когда-то с Господом разбирался сам Homo sapiens, либо гибнет "неизбежность смерти" - борьба за "продолжительность жизни" грозит перевернуть наш стареющий мир.

Правда, в погоне за продолжительностью человеческой жизни можно потерять того, кому так необходимо продлить присутствие под солнцем. Как знать, может все-таки человек никак не может без собственной смерти в итоге?!

Рождение - несомненная предпосылка появления новых членов земного сообщества. Аборт - бесчеловечен, но кто знает, не превратятся ли со временем рецепты "земного бессмертия" в тот же аборт, только место человеческого зародыша займет человеческая смерть.

17.

Перед неизбежностью смерти можно рассыпаться парадоксами черного юмора и бесчисленными способами продления человеческого существования на земле. Я был за продление и против своей собственной смерти через 30 - 40 лет. Я был готов подождать и не только подождать, но и уступить очередь, если понадобится, вопреки всей неизбежности, нужной и полезной для моего существования, несмотря на то, что мне придется, в конце концов, принять из собственных рук заветную чашу с ядом. Когда-то мне было совершенно все равно, что может произойти необычного в тот самый момент, - разве что мир лишит меня своеволия и позволит мне присутствовать под солнцем еще год другой. Мне даже не хотелось особо раздумывать, что же может произойти там, - вольюсь ли я в ряды чистых идей, или получу дополнительную порцию райских яблок или там, действительно, нет ни яблок, ни идей, а свидригайловская маленькая закоптелая комнатка и по углам - пауки.

18.

Я долго торчал в тупиках муниципального транспорта и университетских коридоров, пытаясь увидеть мою мгновенную неизбежность. Когда-то это называлось глубокомыслием, - как все-таки действовать и нужно ли вообще действовать перед неизбежным, необратимым прекращением психофизиологических функций. Если на место этих самых "функций" поставить "геном" или еще что-нибудь биологическое, глубокомыслия не убавится. Можно по пунктам, построчно, помгновенно расписать все, что происходит и происходить будет с каждым, но веселья и легкости это не прибавит тем, кто так хочет обрести легкость и веселье. В неизбежности не открывается для нас ни места, ни смысла нашей собственной смерти. Я могу предложить вам миллион "языковых игр", и вы можете предложить. Я прав, и вы правы!

Неизбежность смерти отступает под натиском человечества век за веком, год за годом, день за днем. Но чем дальше отступает естественная неизбежность, тем настойчивей заявляет свои права человеческая необходимость. "Я неизбежно умру" - эта беда поправима. "Я должен умереть" - с этим жить и бороться труднее. Здесь все парадоксы и интеллектуальные изыски меркнут и остаются где-то в вечно культурной жизни…. <p
align=left>19.

Мне сказали, что я смертен. Мне сказали, что смерть когда-то неизбежно свершится и мои "психофизиологические функции" необратимо прекратятся "естественным" порядком. Хорошо.

Мне сказали, что моя смерть - это необратимое, неуловимое человеческим существом мгновение, когда я сам по себе прекращусь. С какой стати моя человеческая смерть - неизбежное естественное мгновение? Кто решил, что моя смерть - мгновение? Кто решил, что надо напрочь исчезнуть, чтобы доказать, что умер?!

20.

Не спеши исчезать, человек! Попробуй сначала умереть….

Загробный мир христианства, та самая история между первой смертью, - смертью плоти и высвобождения души, и второй - аккурат ко второму пришествию и всеобщему воскрешению, сыграл неплохую шутку с человеческим "беспредельным могуществом". Борьба с господом за собственные права оказалась отнюдь не борьбой со сверхчувственным "загробным миром". Разум по житейски промахнулся - дело не в том, существует ли "загробный мир". Есть он или недоступные нам, обычным, иные измерения, или нет - какая разница?!

Почему смерти христианина потребовался целый мир, целая история странствий и неважно (пока, во всяком случае!), где развертывалась эта история?! Загробный мир - не зал ожидания, а мир смерти, она созидалась душами под чутким руководством всевышнего, но она непременно должна была быть пройдена. Без этого пути невозможно было завершение: ни Творца, ни мира, ни человека.

А "мгновенное и необратимое прекращение важнейших психофизических функций" всего лишь три столетия тревожит умы части глубокомысленного человечества. И только моя божественная лень удерживает от исторических экскурсов, чтобы проследить начала того бессмертного человека, который поспешил на место погибшего в руках Предвечного.

Чем больше истории, тем непрочнее человек!

Давно уже умерли и боги, и бог, а потом и человек перед "Богом" умер, и смерть одинокого в тени Предвечного тоже умерла. А теперь и мгновенная смерть безграничных человеческих существ выдохлась и канула в порах земных будней. Исчезло исчезновение!

Я, преходящее существо, пытался отыскать смерть, которая была мертва! Только покойная смерть может служить забавой для преходящего человека, забавой не потому, что он утратил последние отблески "вечного", а потому, что давно позволяет себе забавляться прежними страхами, по поводу возможной утраты собственного своевольного могущества.

Мы до сих пор отказываемся от своей человеческой сути. Мы до сих пор избегаем собственных пределов, подозревая их в попытках на деле усомниться в нашей безграничности. Допуская естественное исчезновение, пока не доступное нам, согласны веками говорить о чем угодно, - о покойниках и обрядах, о страхах и инстинктах. Мы готовы бесконечностью написанного и сказанного скрыть от внимания собственную смертную природу и кормиться непреходящими фантазиями. До сих пор знаем о своей смерти "наверняка" только одно - это абсолютно иное бытия, но более ничего не узнали, и знать не хотим, глядя в ненужную и недоступную возможность естественного мгновенного исчезновения.

Наше могущество давно не нуждается в старых эрзацах человеческой безграничности. И что нам теперь та роковая игрушка человеческого разума, "необратимое прекращение психофизиологических функций", пустая мертвая смерть? Как может быть она обустроена в смертном существе? Что должен сделать я, в конце концов, с собственным миром, чтобы устоять в своем человеческом?

Где же теперь может быть смерть, которая принадлежит человеку смертному, даже если бы не только богов, но и природы самой не было, не было бы ничего, кроме самого человека? Такую смерть невозможно отыскать вне самого смертного, смерть, без которой его земное могущество не то что бессмысленно, но и невозможно, смерть, без которой и вне которой он становится невозможен, как существо человеческое от начала до конца.

21.

Моя человеческая смерть может быть только историей, с началом и концом, как и я сам. Человек не рождается смертным - он становится смертным, и смерть его должна еще стать человеческой смертью, тем самым миром, в который человек вступает и творит. Можно ли родиться самим фактом "мгновенного" слияния сперматозоида и яйцеклетки? А можно ли умереть пустым мгновением? Что это за "естественное" мгновение смерти, когда за ним ни жизни, ни смерти не будет?

Моя смерть возможна только на земле, как и моя жизнь. В таком земном об
лике она может принадлежать мне и осуществляться мной; как моя земная история она моя и неизбежность, и необходимость. Бытие человека - "всего-лишь-бытие". И только сам человек способен удерживать свое бытие и свое небытие, здесь на Земле, "своими руками".

Небытие - земная история человека, история со своим временем, история, которая начинается для каждого, когда порыв становления человеком обретает свои последние очертания и является тот самый, о котором мы можем говорить как о земном существе; история того, как ставший человеком способен перестать быть, перестать без устали становиться, и удержаться, устоять в себе созданном, храня свое самобытное.

Человек становился человеком и стал им. Он успокоился становиться, и теперь - покой, самое разрушительное. Покой - язык не-бытия, орудие ставшего земного своеволия. Это иная история человека.

Правда, никто не может избежать собственного исчезновения в конце концов, как и никто не может пребывать чистой "естественной смертью", но каждый присутствует, в конце концов, собственным небытием; каждому доступен его собственный "мир смерти", как земная история его присутствия, "земное" небытие.

Что позволило мне открыться такой смерти? Ничего…. Но, как заметил бы Фрейд, ничего и не мешало сделать этот шаг. Человек может "быть". Но человек, с таким же успехом, может и "не-быть", не прекращая в то же самое время своего присутствия на Земле и не прекращая принадлежать к той или иной социальной группе. Он даже может продолжать питаться три раза в день и смотреть вечерние новости.

22.

Когда умираешь, человек, не забудь проверить, -
действительно ли умер

Спотыкаясь о категории, символы, парадигмы и дискурсы я забрел вниз в незаметные будни своей памяти. Но как-то весной на бульварном кольце вдруг открылся ослепительный мир мой, такой, что лишил меня легкомысленной потребности болтать даже с самим собой, скрывать от самого себя собственное видение, изгаляться на паперти "великой" культуры. Я был ослеплен и оглушен картиной - она, моя собственная, вспыхнула. Я утратил слух и зрение и… прозрел.

Уже к вечеру того же дня, когда обжигался свежезаваренным кофе, вдруг сказал себе: "А ведь я то умер!" Я умер... хотя даже не сразу сообразил, что умер. Все произошло так буднично, что удивляться было некогда и нечему, так же как и всему человечеству, которое проделывает это самое "осуществление" на протяжении всей истории и с самим собой, и вместе с самой историей, вместе со всеми своими земными делами и мыслями. Я умер так, как будто кроме меня ничего больше не существует - ни разочарования, ни обид; ни всемирных планов, ни "последних" ценностей. Я остался прежним, только совершенно иным прежним.

Шли обычные дни, но наступал непривычный покой, - беспредельный, но ясный и доступный. Я бы может и протестовал, но что-то случилось со временем. Прошлое, настоящее, будущее… Что-то "внутри" случилось со временем… Оно остановилось, и начался иной ход. Новой жизни, планов, набросков, дерзаний и стремлений хватало с избытком, только привычных будущего и прошлого не стало. Не стало того, что было и того, что может и должно быть со мною. Наступило мое продленное настоящее, "вечно" настоящее, то, что можешь удерживать всем своим существом, то, что удерживает меня самого в покое….

Так и обрел окончательную и неповторимую для себя возможность действовать в повседневности - не быть. Но моя смерть еще должна стать смертью, она должна еще состояться, и требует своей истории; это становится моим делом - удержать самого себя, не оглядываясь ни на какие смыслы и ценности, удержать таким, каким я шагаю теперь по земле каждый день.

23.

"…ибо ревность по доме Твоем снедает меня".
Псалом 68

Ревность по чужим домам на вершинах давно перестала меня снедать, когда я напрочь замолчал, без объяснений и вопросов где-то на задворках собственного мира. Моя сова Минервы окоченела…. Теперь я могу проговаривать и описывать услышанное только лишь потому, что ничего уже никогда не услышу и не увижу. Самой моей "системе отсчета смертного" еще предстоит стать мерой и закрыться со временем в своем покое, удержаться от чудесных превращений в "непреходящее" миром собственной смерти, правда, теперь уже рядом с моей повседневной историей. Небытие замысла "моей меры" уже раскрылось. Замысел - высказан. Но ведь даже с самим собой разговор со временем затихает!

Бывает, вместо беседы сначала на бумаге оживают буквы, слова…. Но "небытие"
письма уже можно ощутить на этих страницах - каждый человек согласится с тем, что конец книги - не точка на последней странице, конец фильма - не титры "конец" в последнем кадре…. Независимо от того, какое количество томов я сумею "создать", бессмертные слова можно будет отыскать на полках библиотек, если только не успеют потрудиться книжные черви.

Да и что я еще смогу написать?! Графомания бывает достоинством и, возможно, моя будущая стотомная пирамида затмит бросовым величием даже египетские чудеса, потеснит другие стотомные откровения (100 - роковое число для культуры!), но больше сказанного и написанного "здесь и сейчас" я ничего не сумею сказать и написать.

Мне спокойно и уютно с самим собой после смерти - я преступил свой предел и удержался над собственной пропастью целый и невредимый, значит, я умер и перестал стремиться за пределы настоящего, перестал презирать ущербное "сегодня". Теперь нет нужды искать в собственном мире другого человека, непохожего на меня, но приятного мне и моему культурному сознанию.

Я себя нашел и более ничего в мире моем не отыщется, не сотворится. Конечно, буду слушать других, но уже более ничего не услышу. Я буду говорить, - но речь моя скорее будет пересыпанием песка пустыни. Я буду сострадать (я - сострадателен, иногда до слез), но и злобствовать тихо и спокойно.

Теперь наверняка знаю, - умер, умер навсегда, а сколько же еще шагать до самого конца! И с кем?

Кто открыт пониманию - понимает с полуслова и написанного достаточно. Конечно, найдут немало изъянов, но убить себя мертвого я не позволю.

Кто закрыт - это его собственный выбор, который не сумеет изменить даже целое тысячелетие Просвещения. Это его собственный выбор, как ему умирать и умирать ли вообще.

24.

Кто не умеет умирать, никогда не сможет и родится.

Никогда не думал, что смерть способна так все перевернуть. Да, - в истории это случается - чья-нибудь смерть тревожит тысячелетия и опрокидывает миры, но чтобы моя и мой собственный….

Человеческое никому не чуждо, ни на земле, ни на небесах. Мир, где все течет и изменяется, кого угодно заставит "заболеть" бессмертием - и я тосковал о непреходящем и вечном.

Но, куда бы ни забирался я в надежде отыскать прежнюю устойчивость, везде попадал в течение перемен, не в бескрайнее течение без начала и конца, но такое, что, начавшись, непременно успокаивается и исчезает. Не осталось ничего, что было бы не затронуто "течением времени" хотя бы на моем веку, не осталось ничего, что не было бы течением от начала и до конца. Чтобы не пытался я предпринять для собственного "спасения" - все "начала" не просто требовали "рокового итога", но даже и начаться толком не могли без того, чтобы, начавшись, не продвигаться, в итоге, собственной смертью.

Даже созерцая собственные ногти, можно построить вполне достойную систему хоть мирозданья, хоть познания, хоть ежедневных планов. Кто остановит безграничное человеческое творчество? Никто. И люди строят: и абсолютные, и относительные. Создать можно все, что угодно, но созданное являет себя в наших руках целым и завершенным, приступая к спокойному саморазрушению, несмотря на безумные человеческие попытки удержать непротиворечивые, ясные, никому не нужные истины. Угасая бессмыслицами и хаосом, системы отсчета покоряют эпохи и человечество, позволяя и познавать, и действовать.

25.

Каждый, в конце концов, становится пародией на самого себя, прежнего, - ведь уже не видишь и не слышишь, а только пересказываешь без устали собственную быль. Большое искусство - мертвому пародировать свою бывшую жизнь, стремление и становление, когда там, внутри осталось только то, что осталось - узкая полоска памяти о вселенной света, поднимающегося в тебе, когда-то поднимающегося….

Молчание невыносимо, но еще тягостнее признаться в неспособности говорить и смотреть. Можно говорить, смотреть и слышать, но так ничего не сказать, не увидеть, не услышать, - ведь нужно ослепнуть навеки, чтобы суметь донести увиденное, оглохнуть, чтобы проговорить услышанное или начать слушать другое. И тогда пародия, перепевы, подражание - нехитрые краски закатов любых культур.

Разрушение и угасание, - бесполезные сухие остатки прошлого для творцов и первооткрывателей. Но теперь люди научились замечать не только первые шаги… Можно вылепить любую ценность, но только ценность, которой дано умирать молча, несет земной человеческий смысл. Большинство гуманитарных замыслов наш
его времени забывают становиться "заблуждениями" на своем земном веку, никак не могут умереть и уйти совсем, не откладывая ничего в спасительное будущее, так, как умеет уходить сам человек.

26.

Вам доступны человеческие пределы? Хоть на мгновение остановиться и помолчать, сказать - не знаю и никогда уже не узнаю, не смогу узнать! Или вы готовы состариться, увешанные регалиями на своем месте в великой и бесконечной культуре человеческого рода и до последнего вздоха жевать уже никому не нужные слова и поучать, наставлять, стараясь не замечать, что слова давно стали жвачкой? И все что видеть перед собой - это пустые глаза тех, кто заранее отрекается от своего мира и готов покорно ползти за тобой на культурный Олимп?

Ты же никогда уже не заметишь живых, блестящих, умных глаз, никогда не зайдешь в обшарпанную курилку, в подвал, никогда не поставишь на карту все свое жалкое понимание и знание! Что же ты, человек?! Когда же начнется простая жизнь, простая настолько, что сумеет сама становиться смертью и уходить насовсем?

У каждого свой удел, - кто-то же все равно должен таскать покойников и совершенствовать процессы отпевания и воскрешения культур, направлений, течений, школ.

Мне теперь безразлично, какой "духовный" корм предложат мне, я не перевариваю только бессмертие.

27.

Культурная жизнь нашего христианского пространства - вечное бегство от гибели. "Мгновение смерти", "исчезновение", "смерть другого"…. Культурный мир погиб, если бы попытался говорить о собственных пределах, если бы все его представители вдруг сказали бы то, что так или иначе каждый прячет, хранит, оберегает от других - собственное молчание, слепоту и глухоту, которые наступают в каждом человеке, чтобы удержать его на Земле до самого конца.

Культура следует только за тем, что дает возможность зарыться в любую "вечную" иллюзию, фантазию, даже в собственное бесконечное кружение вокруг набора банальностей. Даже о смерти своих идолов или "непреходящих ценностей" всегда узнает с неохотой или досадным опозданием - она отяжелела и давно не поспевает за поколениями со всей своей сокровищницей.

Христианский мир подошел к концу. Мир, который вылупился из распятия, но так и остался распятым - его не отпускает вечное или непреходящее. Но человеку давно стало тесно в рамках последних вопросов и ответов культурного бессмертия.

Новый мир не стоит у дверей века и не требует прав рождения. Он давно шагает, как ему вздумается. Но бес-смертные хотят, чтобы он требовал прав и оправдывался перед ними, разъясняя почему, что и как. Бес-смертные требуют отчета в новых ценностях, придирчиво рассматривают течения и направления. Они заигрались беспредельностью, когда собственные пределы не более чем граница, которую легко разрушить или барьер, который легко преодолеть….

Современные человекобоги - простые бес-смертные существа. Бес знает, как это у них получается и зачем - никак не принимать собственную смерть гордо и спокойно, как прежние боги.

28.

Я все-таки подвел итоги тысячелетия!

Я принимаю все созданное человечеством, и все что еще будет создано. Даже маниакальное преследование бессмертия принимаю. Почему бы и нет?! Но я таки выскользнул за порог христианских тысячелетий, и в то же время, не изменил ни на йоту своему родному миру. Я принимаю все и не пытаюсь бросить свое же время как истлевающий хлам. Попробуйте-ка, смертные, создать что-нибудь теперь, от начала и непременно до конца! Когда ваше "бессмертное творение", ваша жизнь рассыплются, но только для того, чтобы высказаться ясно и определенно, для того, чтобы сбыться земной полнотой. Вы беретесь теперь за творчество? Я - обязательно попробую, я не смогу не попробовать, а потому, я освобождаю все человечество от смертной обузы, - никто не обязан умирать!

А все мое творчество, - все рассыплется, моими же руками и на моем веку….

29.

"Гибель народу без Слова Божия"
Евангелие

Что еще может написать человекобог, кроме Евангелия? Что касается меня, "человекобога", я сделал то, что любой из представителей богочеловечества сделал бы - не успел столкнуться с собственной смертью, как тут же написал Евангелие - Будущее давно уже принадлежит человеку смертному… Я мог бы, конечно, не юродствовать, а озаглавить свой "шедевр" как-нибудь проще - "Феноменология смерти", или "Небытие и время". Но ведь даже с такими скромными заглавиями, все равно получилось бы то, что есть -
- Буду
щее давно уже принадлежит человеку смертному

Что еще может ответить себе покойный человек?
- Будущее всегда и везде принадлежало смертным и будет принадлежать.

Разве когда-нибудь на Земле будущее принадлежало бес-смертному человеку?

Миру не требуется … особый Homo mortem, - Смертный Человек. Миру вообще ничего не требуется, кроме простых людей, тех самых, которые могут "забываться" любым обликом и любыми бессмертными фантазиями.

Новые "благие" смыслы и ценности не заставят себя долго ждать - начала рассыпаны на всех континентах. Теперь начинать - дело не хитрое, "глубокомысленно" начинать и беззаботно оставлять то, что неизбежно станет иллюзией в твоей же истории. Можно, по-прежнему, впадать в забывчивость - пусть лучше когда-то и для кого-то из потомков настоящее глубокомыслие обернется "пустым местом", но только не для нас самих. Но время давно предельно сжалось и измеряется десятилетиями и годами. Десять лет - эпоха, одним годом проживается целая жизнь, мгновения - часы уходящего тысячелетия, уже начинают давать сбой.

Мир требуется теперь смертному человеку. Уходящее утрачивает чувство центра. Человек утрачивает способность действовать в какой-то одной "системе исторических координат" и выступает каждый день с мерой, которая сохраняется как мера, становясь безмерностью, и, обретая собственное небытие, дает возможность человеку удержаться в потоке мира покоем неразрешимых противоречий и парадоксов.

30.

Дар человечеству на пороге третьего тысячелетия

"Ну, здравствуй, безмолвное человечество!" - говорю одними глазами и шагами. Я есм человек - существо самобытное от начала и до конца. Манифест Смертного, обращенный к европейскому центру христианского мира, обернулся тем, чем и положено любому манифесту, даже академическому Евангелию становиться, - отголоском разговора с собственным молчанием, и уже молчанием.

Молчание перед Ничто нелепого бессмертия. Молчание и Её глаза, единственные и последние. Но значит, это и есть тот самый долгожданный Манифест своему миру, когда говорить и искать в себе больше нечего, потому что все нужное найдено и явлено, теперь можно проговорить и закончить написанное, поставить последнюю точку и уйти. Куда? Туда, откуда пришел - только к себе. Где бы ни был, где бы ни скитался, все равно всегда в доме своем с Нею-и-для-неё.

Но даже в вечерней тишине её глаз, когда слышишь, как поют окна, всегда можно попасть (храни меня, мое человеческое!) на заснеженную дорогу в лесу….

31.

" У живописца Крамского есть одна замечательная картина, под названием "Созерцатель": изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший мужичонко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то "созерцает". Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания.

Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, - для чего и зачем, конечно тоже не знает: может вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит все и уйдет в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть случится и то и другое вместе. Созерцателей в народе довольно". 5

_____________________________________
5. Достоевский "Братья Карамазовы", Кишинев, 1972, т.1, с.382

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?