Бывают непонятные дни. Когда на теле, безо всякой причины, появляются раны. Когда близкий друг – обычно добродушный шутник – вдруг бросается на тебя в ярости, и ты никак не поймешь, по-настоящему или понарошку, но первое же движение самозащиты ослепляет его, и он как хищник кусает твою руку, глубоко.

В такие дни выходишь на улицу, зная, что увидишь необычное движение, и действительно, недалеко от дома кто-то выбросился из окна, но не насмерть, не хватило высоты второго этажа, а так, поломаться-покалечиться, собрать толпу и напомнить ей о неустойчивости времени.

Еще необычнее, что к странности такого дня привыкаешь, и только потом, спустя время, удивляешься своим поступкам.

Был темный пустынный вечер, я шла с пакетами продуктов к машине. Уже немного отошла от освещенной витрины магазина, когда мое внимание вдруг привлек также мерно шагающий к парковке человек, метрах в трех от меня. Точнее, магнитом для моего взгляда оказался не сам человек, а висящий на его поясе кожаный футляр с ножами. Чехол был тяжелый и длинный, и, не отдавая себе отчета, я замедлила шаг и уставилась на толстую светлую кожу: интересно, ножи там или пила, и для чего. Пока я рассматривала рукоятки инструментов, человек пристально смотрел на меня. Я поняла это, переведя на мгновение взгляд на его лицо, и он тут же объяснил, буднично и спокойно, как будто обмениваясь приветствиями с соседом,

- Всегда ношу свои инструменты с собой, - и улыбнулся.
- Пила, что ли, в чехле?
- Нет, только ножи. - Большие...

Я хотела попросить его показать, чтобы убедиться в их величине, но он снова непринужденно заговорил:
- Вы замужем?
- Да, замужем.
- Я наблюдал за вами в магазине ... я мясник ... мне нравятся ваши глаза.
- Спасибо.

Мы уже стояли у машин под скупым светом фонаря, и я могла бы разглядеть собеседника, но у меня почему-то не было такого желания – по-прежнему не давали покоя орудия его труда. В магазине смотришь на мясо, не на ножи и не на мясника, в своем фартуке он так же непримечателен, как и толкаемая им тележка с подносами, но сейчас я заметила, что он не переоделся, только снял фартук – брюки, особенно внизу, были в пятнах и подтеках.

Мне понравилась его визитная карточка: ничего лишнего. Он сможет так же просто отвечать, как задает вопросы. В сущности, первые мало отличаются от вторых. Без оттенка приторной вежливости он помог мне перегрузить продукты в багажник, а я все время поглядывала на его ножи, хотела рассмотреть поближе, но – поздно, уже несолидно просить показать. Мясник привлекал своей простотой и ненавязчивостью. Его машина, новенький багровый Мустанг, стояла напротив, и он повернулся, чтобы к ней направиться. Я заметила наклейку US NAVY в углу заднего стекла и спросила, как это к нему относится.
- Служил, правда давно... не тогда, когда надо... на авианосце служил, но ни в одном конфликте не был, тогда даже холодная война закончилась... сейчас бы как раз и нужно, но время ушло, теперь привык рубить мясо...
- Резать можно и в армии, почему же нет, и инструмент разнообразнее.

У меня что-то не получалось толком пошутить. Палач – так я стала его про себя звать – был обезоруживающе конкретен. Только абстракция, питающаяся буквами и формулами, порочна, она – я вдруг закончила вслух –
- ... только судит и оправдывает.
- Вы думаете о придуманном Бушем поводе напасть на Ирак?
- Вообще-то нет.

Я невольно опустила взгляд на его забрызганные кровью брюки, и очень захотелось объяснить ему как-нибудь попроще. Через свои обстоятельства и поступки мы общаемся со вселенной. Но начинаем жить только тогда, когда эти обстоятельства пропитаны нашим осознанием их.

Как получается, что догма находит более прямой путь к сердцу человека, чем достоверность? Простой человек, вот он, например, опьянен долгом, как мальчишка геройством, ах, terra firma духа.

- Почему вы склонны подчинить свою волю жестким правилам, а не быть свободным, открытым к изменениям?

Его улыбка растаяла, взгляд стал серьезным, но не враждебным.
- Но что-то должно руководить...
- Здравый смысл?
- Редкий абсолют.
- Почему редкий, с ним знаком каждый, знает его для себя, и разные индивидуальные здравые смыслы быстро находят общий язык.
- Ну тогда очень хрупкий, рушится от одного прикосновения коллективной доктрины.
- Неужели так страшно быть одному, что человек всегда тянется к группе?

Я сказала не подумав. Сразу представила одинокого палача посреди груды туш. Наверное, не страшно, но очень устаешь.

Вот именно, мы просто устаем устанавливать себе моральные императивы и принимаем прямые негибкие правила как щит. Я опять закончила вслух:
- упростить себе жизнь, разрушив необъятность мира...
- По-вашему, законопослушность не есть добро?
- Конечно нет, это очень маленькая его часть, которая дает искаженное представление о целом.

Я хотела продолжить, “целом – громадном как мир”, но вспомнила о пороке абстракций, об абсолютной правде каркасов говядины и конечности кусков свежего мяса.

По дороге домой меня мучило ноющее недовольство собой, которое бывает, когда ты вынужден быть не таким, как есть. Думала-то я именно так, как палач. Всегда люблю играть по строгим правилам, минимизировать усилия и внутренние мучения. Переложить всю ответственность на Бога и гордиться собственной исполнительностью. Как легко дышится в роли божьей твари, в слезах умиления, не важно от чего – благодарности ли Всевышнему, принятию ли посланных жизнью страданий...

Я вспомнила рассказ Платонова о немецком летчике (о прозрении или предательстве?), убившем штурмана и направившем в испанском небе самолет на своих. Единственное произведение Платонова, которое оставило во мне мутный неприятный осадок, отвращение заказным текстом. Эрих Зуммер – предатель, точка. Какими бы художественными средствами автор не повествовал о его человечности. Потому что есть строгая иерархия, и честь, верность себе – первичное ее звено.

Только я подумала, как сама же съежилась от слова “строгая”. Какие, к черту, вообще правила? Когда все самое важное – в моментальном, в обычном, ежедневном и непосредственном, не в великих идеях и грандиозных свершениях. Не в проклятой абстракции. Живем-то мы не великими идеями и даже не великими наслаждениями, но вкусом свежеиспеченного хлеба, глотком хорошего вина, чистым звуком знакомой мелодии, светлой улыбкой какого-нибудь мясника, которого не знаем и не любим.

На следующий день я не смогла удержаться, чтобы не поехать к магазину в тот же час. Покупать ничего было не надо, но необходимо было унять волнение от мыслей о палаче, встретиться и поговорить.

Вокруг начиналась весна. Не столько голые, сколько чистые деревья. Прохладный вечер предвкушал завтрашний солнечный день. Больше детей выйдут на улицу играть в мяч, потому что воздух стал легче и прозрачнее.

Палач уже ждал меня на парковке. Он поздоровался, улыбнувшись, и я – без предисловия – продолжила вчерашний разговор. Я хотела дать ему пример чего-то незначительного, оказавшегося самым важным.

Вспомнила об истории возвращения греческих воинов из Персии, измученных голодом, жаждой, поражениями и унижениями. И вот они достигли вершину горы и увидели море.
- И забыли о несчастиях?
- Они начали танцевать, как будто даже не устали.
- Это как раз понятно.
- А если понятно, то потому, что увиденное ими тогда и там море, и ваше тоже, здесь и сейчас. И деревья, и небо.
- Как одно солнце?

Где-то я слышала про это, национализм Солнца, да, именно так. А американцы похожи на древних египтян, для которых не существовало мира за пределами долины Нила.
- Тогда не означает ли это, что прав тот, кто способен многократно переписывать контракт со своей этикой, чтобы больше понять?
- По-моему, я знаю, к чему вы завели этот разговор. Сейчас будете убеждать, что надо понять иракцев.

Его посетило какое-то озорное озарение:
- Или вы вегетарианка?

Мне самой не нравился поворот беседы, опять подступило ноющее недовольство. Разве лейтенант Зуммер не занимался именно тем, что переписывал контракт со своей этикой?

- В любом случае разум не должен противостоять жизни, да и не может.

Он усмехнулся:
- Его противопоставляет тот, кто не хочет работать.

Как точно он заметил, я подумала, про интеллигента, иными словами, болтуна, к тому же худшего вида – болтает об абстрактном, потому что предпочитает свой ум остальному миру.
- Пожалуй, хотя... впечатления меркнут и исчезают, если о них не подумать. Дело, мне кажется, в способности подумать о малом.

На третий день я приехала раньше обычного, мне действительно надо было купить мясо. В магазине я не нашла своего знакомого, спрашивать не стала, да и имя его мне было неизвестно. У выхода на улице ко мне уверенным шагом подошел какой-то непримечательный мужчина. Я не сразу поняла, что это и был палач – светлые брюки со стрелкой, начищенные ботинки, из-под свитера торчит воротничок белоснежной рубашки.

- Сегодня у меня выходной. Да, кстати, меня зовут Мартин. Пойдемте поговорим за чашечкой кофе?

Я посмотрела на него и впервые заметила черты его лица – ровный узкий нос, непримечательный гладко выбритый подбородок, глаза, почти такого же цвета, как мои. Вместо чистого ветерка ранней весны подуло внесезонным слабым ароматом мужского одеколона. Эти мелочи...
- Кофе? Нет, спасибо, у меня сегодня много дел.

Неожиданно я потеряла к нему всякий интерес. С его лица все еще не сходила улыбка.

О чем вообще я могла с ним разговаривать?