Независимый бостонский альманах

ЭШЕЛОН НА СЕВЕР

12-02-2004

Быль

Памяти Григория Бескровного

Виталий БернштейнЧасто снилась потом Гришке дедова хата, где прошли его счастливые детские годы. Просторная, добротно обустроенная - лучшая хата в Небраткове. Стояла она на краю села, на взгорке - оттуда видны были заречные луга, лесок за ними.

По деревенским понятиям семья Иванчуков считалась не такой и большой. Четверых детей подняли дед Василь с бабкой Катериной. Да еще один ребеночек умер у Катерины в ангельском возрасте - Бог дал, Бог и взял.

Старший сын, Андрей, когда объявили НЭП, подался на строительные работы в Киев - там и осел. Василь не одобрял этого, считал, что работа на земле - самая главная на свете. Но как потом оказалось, этим Андрей и оберег себя.

В родном Небраткове, на Киевщине, с отцом, матерью оставался младший сын Захар. Для него поставил Василь на своей усадьбе маленькую хатку - Захар женился недавно, детей пока не было. А с Василем и Катериной жили в родительской хате семнадцатилетняя Лизанька да Фрося с мужем и двумя сыновьями-мальцами. Хата большая, места хватало.

Хозяйство Иванчуков считалось зажиточным. Держали трех лошадей, двух коров, несколько свинок, десятка три кур. Земельный надел - восемь десятин. А еще владели ветряной мельницей. В соседней Алексеевке имелась большая мельница - жернова крутила паровая машина. Но и у деда Василя на его ветряке работа не переводилась. Помогал ему Захар, парень тихий, руки золотые, с любым механизмом разобраться мог.

Потом и Фросин муж в семье объявился, тоже помощник хоть куда. Происходил Микола из соседней Алексеевки, из семьи небогатой, но работящей. Увидел как-то на посиделках миловидную, застенчивую Фросю - сразу влюбился. И ей Микола нравился. Поначалу Василь не давал согласия на их женитьбу. Не смея выходить из отцовской воли, Фрося по ночам тихо всхлипывала в подушку. Тогда вступилась мать. Редко перечила мужу Катерина, но тут был такой случай. И Василь смягчился. Свадьбу сыграли шумную.

Примак Микола - так называли мужей, принятых в семью жены, - очень быстро стал правой рукой деда. В отличие от тихого Захара, во всем послушного отцу, шумливый, скорый в движениях Микола иногда даже осмеливался перечить. Но по делу. Предложил, например, Микола, завести пчельник. Василь сперва сомневался, будет ли выгода. Все-таки попробовали - и Микола оказался прав. В базарные дни отвозил он пахнущий гречихой мед, собранный на заречных лугах, в Алексеевку или чуть дальше, на станцию Каменку. Хорошо продавался мед.

Так и жили Иванчуки, трудились с утра до вечера, богатели своим трудом. Но НЭП заканчивался, приближался “великий перелом”. Ганна, жена Захара, работала в местной кооперативной лавке. Оттуда и приносила иногда московскую газету “Правду”. После ужина, близоруко щурясь, Захар читал ее вслух отцу и Миколе. Месяц за месяцем все больше распалялась Правда” от ненависти к деревенским “мироедам”. Мрачнело лицо деда Василя, уныло вздыхал Захар. Только Микола, молодым пареньком, уже под конец гражданской войны, мобилизованный в Красную Армию, улыбался благодушно.

- Не волнуйтесь, батя. Не про нас писано. Не для того мы бились с беляками насмерть, чтобы трудовое крестьянство в обиду дать. Самые трудовые мы и есть. Неужто рвань эта - Ивашка Евтухов с его комитетом незаможних селян”? Им бы только самогону нажраться да на сходе горло подрать. Работать они не больно-то любят - потому и незаможние. Кабы все деревенские работали, как мы, давно бы в городах перебоев с хлебом не было. Вот этими руками и себя кормим, и державу советскую. - Микола выбрасывал на стол, чисто выскобленный бабкой Катериной, огромные ручищи. Ладони в толстых мозолях, под кожей вздувшиеся вены гонят темно-синюю кровь, перекатываются бугры мышц.

Дед Василь не отвечал Миколе, покачивал головой.

В августе двадцать девятого года приспела в Небраткове пора “колхозного строительства”. Приехал из райцентра уполномоченный с портфелем, с ним трое милиционеров. Созвали сход. Из семьи Иванчуков пошли на сход дед Василь, Захар, Микола. Да еще увязался за Миколой его семилетний малец Гришка... Запомнился Гришке тот день: пыльная площадь, вынесенный из сельсовета длинный стол, застеленный по торжественному случаю красной тряпицей, за столом - важный, толстомордый уполномоченный вместе с активистами из комитета “незаможних”.

- Братишки-селяне! - закричал Ивашка Евтухов, разевая рот с выбитым недавно по пьянке зубом. - Вот и пришло наше, значит, счастливое времечко, сказала линия генеральная, что жить нам теперь одной колхозной семьей. Землица, живность, а также эти, значит, труда орудия - все будет общее.

- А как линия насчет баб распорядилась? - раздался чей-то охальный голос.

Расползлись в улыбке слюнявые Ивашкины губы.

- Про баб, значит, пока указания не поступало. А поступит так обобществим за милую душу. Если партия велит...

Из-за стола сердито цыкнул уполномоченный. На полуслове замолчал Ивашка, потушил улыбку.

- Это шучу я, братишки. А если серьезно, то, не откладывая, пишите заявления, значит, добровольные в колхоз. Название ему привез товарищ уполномоченный очень даже верное – “Шлях к коммунизму”. На той неделе сойдемся опять, правление выберем. И начнем счастливую жизнь. А скот чтобы привести весь на колхозный двор. Будут теперь буренки дружно шагать в светлое будущее. Вместе, значит, с хозяевами ихними.

- Ну, а если, к примеру, кто заявления не напишет? - полюбопытствовал дед Василь, стоявший в первом ряду, среди самых уважаемых селян.

- А нам, Василь, твое заявление и нужно-то не очень. Тебе нужнее. Покаешься - может, и сбережешь свою шкуру кулацкую. А и не напишешь заявления, так все равно мельница твоя в неделимый фонд колхоза отходит. Согласно текущему постановлению советской власти.

- Мельницу я с Захаром не один год честным трудом подымал, - возразил Василь. - Отнять ее у меня - это ведь как ограбить.

- Верно сказал, дедок. Партия, значит, наша так и повелела: грабь награбленное.

- Врешь ты все, - ощерился Микола, стоявший рядом с дедом. - Слова эти, когда революция шла, партия про помещиков говорила. Чтобы ихнее имущество отнять и между трудовым крестьянством поделить. Не говорила такого партия, чтобы простого селянина грабить потому, что он трудом своим лучше других живет!

- Раньше не говорила, а теперь, значит, сказала. Текущий момент понимать надо. Кулакам - им на селе капитализм требуется, чтобы самим жиреть, а беднякам на них горбатиться.

- Это ты что ли, Иван, на кого-то горбатился? - взорвался Микола. - Да ты и на семью собственную не горбатился никогда, испитая твоя морда!

В толпе раздались смешки. Глаза Ивашки превратились в щелочки.

- А за слова такие с тебя, Микола, с кулацкого подголоска, спросится. Кто поперек становится, того мы в порошок сотрем по всей строгости обострившейся классовой борьбы.

- Это меня, красного конника, в порошок?! Ах, гад, попался бы ты мне, когда я в Первой конной служил!.. - побелевший Микола шагнул к худосочному Ивашке, схватил его за шею клещами-пальцами. - Придушу гада на месте!

Вскочил уполномоченный, закричал что-то по-петушиному, портфель со стола в пыль хлопнулся. Бросились к Миколе милиционеры, повалили на землю. Рванулся было Гришка на помощь отцу, но не успел. Заломив руки, затащили Миколу в сельсовет, заперли в подвале. А вечером увезли в Белую Церковь.

Наутро заторопилась в город Фрося. Два дня обивала пороги, но не дали ей свидеться с мужем. На третий день, буркнул ей начальник, не подымая глаз от бумаг, чтоб ехала домой. Дескать, муж ее как не разоружившийся подкулачник уже отправлен на поселение в Сибирь. Покатились тихие слезы из немигающих Фросиных глаз.

Обернулся начальник, сказал с усмешкой, чтобы не убивалась так. Сверху указание есть: скоро все кулацкие семьи тоже поедут на поселение. Вот она с мужем и свидится.

Навалилась на Небратково ранняя осень, зачастили дожди. Торопились селяне убрать все с полей поскорее. А дед Василь в эту страдную пору почти не выходил из дому. Сидел в горнице, отрешенно уставившись в низкое, затянутое тучами небо за окном. Лежали на подоконнике его не привыкшие к праздности руки. Старалась не беспокоить мужа бабка Катерина - сама с дочками и Захаром управлялась по хозяйству. Ухаживали, как всегда, за скотиной. С огорода, что позади хаты, все убрали. В базарные дни ездил Захар в Алексеевку и Каменку, продавал мед с пчельника - деньги, они всегда пригодятся. А что до урожая в поле, остались их восемь десятин нетронутыми. Кой прок заниматься этим - урожай на поселение не возьмешь.

В Небраткове уже все знали - составлен в районе список первой категории раскулачки”. Из трехсот пятидесяти семей, живших в селе, попали в список двенадцать, самых зажиточных. С намеком было название: смотрите, селяне, не рыпайтесь - и “вторая категория” еще может быть, и “третья”.

Начались занятия в школе. Десятилетка в трех верстах была, в Алексеевке. В этом учебном году Лизанька собиралась заканчивать школу. Но сказали ей, как и другим ученикам из “первой категории раскулачки”, туда не приходить - все равно недели через две-три поедут. Чтобы не сидеть без дела, нашла она где-то старый, растрепанны букварь, надумала учить Гришку грамоте. Тому еще школьный возраст не подошел, но малец умненький, старательный.

Вечером, сидя в горнице возле керосиновой лампы, шевелил Гришка губами: “Мы не ра-бы. Ра-бы не мы”. Проходил через горницу дед Василь - покачав головой, произнес как бы про себя: “Самые что ни на есть рабы. В плену у фараона египетского, усатого”. Катерина, услышав слова мужа, подошла к Лизаньке, укоризненно сказала: “Нашла, чем мальцу голову забивать. Лучше пусть это читает”. Протянула Библию. Буквы в ней - не то что в букваре - маленькие, а слова попадались непонятные, длинные. Но Гришка не смел ослушаться бабку. Наклонив голову над Библией, медленно складывал слога: “Со-тво-рил Бог не-бо и зем-лю. Зем-ля же бы-ла без-вид-на...

Главным на селе стал теперь Ивашка Евтухов. Важно ходил по дворам, распоряжался. От важности даже пить вроде стал поменьше. Однажды увидел на улице Захара, остановил его.

- Ну, уяснил, Захар, текущий момент? Кому советская власть - мать родная, а кому - мачеха?.. Не так повел себя дед Василь, не разоружился в своем кулацком естестве. А отсюда семейству вашему дальняя, значит, дорога. Но за тебя я в районе замолвил слово, помни мою доброту. Решили оставить вас с Ганной. Теперь от самого зависеть будет: хватит ума - отряхнешь кулацкий дух и станешь заедино с крестьянством колхозным... На мельнице без тебя колхозу пока не управиться, машина, она науки требует. Сиди тихо, поддерживай, значит, на мельнице порядок. Тогда и я тебя в обиду не дам.

Дома разговором этим Захар с отцом поделился, опустил глаза в пол. Помолчал дед Василь. Повернув голову к образам, перекрестился.

- Так тому и быть, хлопец. Хоть ты спасешься...

Прошел сентябрь, потом октябрь. Что-то затягивалась в Небраткове “раскулачка”. Поговаривали: поездов вроде не хватает - это же по всей Украине сколько семей вывезти надо. В начале ноября заявилась комиссия во главе с Ивашкой Евтуховым в горницу деда Василя.

- Чтоб, значит, завтра к утру быть готовыми, - строго распорядился Ивашка. - Можете взять с собой харчи на дорогу, одежду теплую, одеяла там всякие, посуду самую необходимую. А больше ничего в хозяйстве не трогать, теперь это - наше, колхозное.

Увидел Ивашка в горнице пришедшего к отцу Захара, поманил на кухню.

- Уговор наш помню - останешься. Только, значит, от греха подальше уходи-ка ты с Ганной сегодня с усадьбы. Притопают чужие - из района. Под горячую руку и тебя загрести могут. При мельнице переночуй. Когда уйдут завтра подводы на станцию, можешь ворочаться в свою хатку... А насчет родительской хаты, значит, не надейся. Колхозное правление уже распорядилось: в хате этой читальня будет, имени товарища Владимира Ленина.

Ушла комиссия - торопилась, надо было ей за вечер все двенадцать семей кулацких оповестить. А в хате засуетились женщины. Казалось бы, все уже было давно собрано. Но опять под руководством бабки Катерины стали Фрося и Лизанька развязывать узлы, что-то перекладывать. Дед Василь не принимал участия, уселся в горнице на топчане, застеленном цветастым ковриком. На колени к нему Гришка сразу забрался. Очень скучал Гришка по отцу и оттого еще сильнее к деду тянулся.

- И чего опять прыгают, глупые, - кивнув на суетящихся баб, сказал ему дед. - Перед смертью не надышишься.

Часа через полтора, закончив возиться с узлами, запыхавшаяся Катерина присела на топчан возле мужа. Сморщилась, приложила ладонь к середине груди.

- Никак давит опять? - участливо спросил он.

- Ага. Давит - не вздохнуть... И что за болезнь такая привязалась. Дня не проходит, чтоб не прихватило.

- Может полежать тебе?

- Ничего. Отпустит помаленьку.

Одетый в полушубок, вошел в горницу Захар. Бледный, потерянный. Приблизился к сидевшим на топчане родителям, медленно повалился на колени. За его спиной то же повторила Ганна.

- Вот проститься пришли, благословение родительское получить, - запинаясь, сказал Захар. - Батя, маменька, неужто расставаться нам? Вымолвите сейчас словечко хоть одно - и с вами поеду... Я ведь сам себе не мил оттого, что вы в одну сторону, а я в другую. Батя, батя, что молчите-то?

- Не молчу я, хлопчик... Порадовал ты меня очень словами этими - это и есть родная кровь. Только слишком большой подарок будет фараону усатому, если вся моя семья в распыл пойдет. Оставайся, хлопчик. Нет на тебе никакой за то вины - это мы с матерью тебе говорим. Живите с Ганной, детишками обзаводитесь. А когда подрастут, расскажите им всю правду, что с нами сделали. Такое ни забыть, ни простить.

Ткнулся Захар лицом в материнские колени, затрясся. Заголосила Ганна. Плакали Катерина, Фрося, Лизанька. За компанию захныкал и Гришка. Только у деда Василя глаза оставались сухими, он медленно оглядывал свое плачущее семейство, крестил каждого...

Обманула комиссия. Пришли к Иванчукам не утром - в разгар ночи, часа в три. Решило начальство, что самое удобное это время, пока прочий люд спит. Проснутся, а в селе уже чисто, “мироедов” нет.

Когда забарабанили в дверь, первой Катерина услышала. Она еще до того проснулась - опять боль в груди прихватила. Открыла Катерина дверь, мимо нее ввалились в хату четверо вооруженных людей. Да двое во дворе остались, один из них местный, из колхозного правления. Уже стояли во дворе две подводы наготове.

- Быстро! Собираться! - подгонял проснувшихся Иванчуков один из вошедших, видимо, старший, у него на поясе кобура с наганом висела.

На дно подвод, на сено, побросали узлы. Потом усадили Иванчуков. В первую подводу - деда Василя с Катериной и Лизанькой. Во вторую - Фросю с сыновьями: Гришкой и грудничком Митюхой. Тот на Фросиных руках даже глаз не открыл, причмокивал благодушно во сне.

Еще не приходилось Гришке просыпаться так рано. И спать ему хотелось, и любопытно было - глухая лунная ночь, от сена на дне подводы исходит горьковатый полынный запах, скрипят колеса, шагают по бокам двое пожилых дядек, охотничьи ружья за спиной. На выезде из села их уже ждут другие подводы. Оцепенев, сидят в них кулацкие семьи. Некоторые женщины плачут беззвучно, прощаются с родным селом навсегда. Вокруг охрана... Вытягивается цепочка подвод на дорогу, что идет в Каменку, на станцию. А по пути к ним еще подводы присоединяются, из соседних сел.

Пока добирались до Каменки, небо на востоке посветлело. Стоял на путях эшелон, вагоны товарные, двухосные. Возле эшелона уже другая охрана была, посерьезнее - в военной форме, с винтовками. Споро они работали, опыт, видать, накопили немалый. К открытой двери вагона подъезжала подвода, людей с нее быстро загоняли внутрь, туда же забрасывали узлы. На смену пустой подводе без задержки подъезжала следующая. Охранник у двери счет вел - даже Митюху на руках у Фроси не забыл учесть. После того, как их вагон, хвостовой в эшелоне, заполнился, общее число людей охранник записал мелом на наружной стороне двери. И она закрылась. Скрип подвод переместился к соседнему вагону.

Внутри вагона, с обоих концов, были сколочены двухэтажные нары. В середине вагона, между нарами, оставалось свободное место. Там стояла небольшая железная печурка с выведенной наружу трубой, “буржуйка”, да еще пустое ржавое ведро - его назначение позже прояснилось. На нарах, от стенки до стенки, умещались шесть человек, а если постараться, то и семь. Возле потолка, по бокам от скользящей на шарнирах двери, - два небольших, затянутых решеткой оконца. И еще два - на противоположной стороне.

Места на нижних нарах достались деду, бабке и Фросе с Митюхой на руках. А Лизанька и Гришка расположились над ними, на верхних нарах. Из развязанных узлов были вынуты тюфяки, одеяла, подушки. Лизанька с мальцом получили также в пользование драный, но теплый полушубок Василя, чтобы прикрываться поверх одеяла.

Слышно было, как подъезжали и подъезжали подводы, заполнялся вагон за вагоном кулацкими семьями. Потом все стихло. И вдруг, заскрипев, открылась опять вагонная дверь. Лучи утреннего солнышка осветили копошащихся на нарах людей. Кто-то потянулся было поближе к открытой двери. Но тут же раздался снаружи строгий оклик: “Оставаться на местах! К двери не подходить!

С верхних нар видна была Гришке часть замусоренной вокзальной платформы. На платформе – группа военных. Один небольшого росточка, почти карлик. Ни винтовки, ни нагана на поясе, но сразу ясно, что главный. Шинели на других серо-зеленые, старые, мятые, а на нем - из хорошего светло-коричневого сукна с рыжеватым отливом. Приказал что-то - и побежали к вагонам охранники. Один остановился напротив их вагона. Ушанка с красной звездой нахлобучена по самые брови. Лицо молоденькое, растерянное, топорщатся над губой редкие, белесые усы. Сглотнул охранник слюну и, как затверженный урок, громко объявил:

- Приказ номер один. Первое, за попытку побега - расстрел на месте. Второе, за неповиновение охране - расстрел на месте. Приказ подписал командир конвойной группы войск ГПУ товарищ Жучинский. Все.

Охранник обвел глазами нары и вдруг, как бы споткнувшись, задержал их на Гришке. Вернее, чуть сбоку от него - на сидевшей рядом Лизаньке.

- И куда повезут-то нас? - раздался скрипучий голос. Спрашивала толстая старуха с бельмом на глазу, сидевшая напротив, на нижних нарах. Гришка ее раньше никогда не видел - наверное, не из их села.

Охранник повернул голову.

- Узнаете в пункте назначения.

- А кормиться как мы будем? - снова спросила старуха.

- Объявлено было - в дорогу брать харчи. Горячей пищей будут обеспечивать раз в день... Если на станции ее приготовят к прибытию эшелона... И на печурке этой можете что-нибудь свое согреть. Вон дрова рядом положены, потом еще выдадут.

- А нужду где справлять? - не унималась старуха. - Ежели ждать от станции до станции, то и вытерпишь не всегда.

- Выводить на остановках для оправки запрещено - это приказ товарища Жучинского... Вон ведро - пользуйтесь. А под ведром в полу дырка есть - когда оно полное, чтобы туда вылить.

- Мужики при бабах, бабы при мужиках?.. Рази это по-людски?

Охранник не успел ответить. Сбоку от него, в проеме двери, возникла внезапно низкорослая фигурка в шинели с рыжеватым отливом. Это Жучинский обход эшелона совершал. Лицо перекошено от злобы.

- Да ты что с врагами этими церемонии разводишь?! Вопросы, ответы... Пусть спасибо скажут, что я их еще по стенке пулеметной очередью не размазал! Не покаялись перед советской властью - хлебайте теперь собственное дерьмо большой ложкой! - Жучинский повернулся в сторону головного конца эшелона, закричал тонким голосом: - Двери замкнуть!..

Заскрипела, закрываясь, дверь, сразу потемнело в вагоне. Было слышно, как снаружи щелкнул навешенный на дверные петли замок. Эшелон дернулся, начал медленно набирать скорость. Задвигались в вагоне люди. Стали развязывать мешки, доставать харчи - завтракать пора.

Соскользнула с верхних нар Лизанька, зашепталась со своими.

- Маменька, Фросенька, охранник-то, который приказ говорил, знаете кто?.. Степка Назаренко это - из тех Назаренок, что за сельсоветом живут. Помните, дед его покойный дьяконом в церкви служил?.. В прошлом году Степка школу нашу кончил, и его в армию забрали. Вон где оказался.

- Изменился-то как, не сразу и признаешь, - удивилась Катерина. - Да ведь он еще ухаживать за тобой хотел? Это Степка что ли провожал тебя тогда вечером из школы до дому? А у ворот его уже Василь поджидал - в руке черенок от лопаты.

- Батя, он такой, - вздохнула Фрося. - Он и Миколу моего поначалу отвадить старался, по спине его огрел, когда мы целовались у плетня. Микола горячий, ни от кого бы не стерпел, но тут сдержался, уважение старшему показал. Больно любил меня...

- Да погоди ты все про своего Миколу, - перебила Фросю мать. - Лизанька, запамятовала я - а потом Степка этот от тебя отстал?

- До дому провожать я ему больше не велела. Так он в школе на переменках все возле меня прохаживался. А в армию когда брали, просил, чтобы ждала его. Мол, вернется и посватается. Только нравился он мне не очень. Да и знала я, батя никогда согласия своего не даст. Степка - даром, что дед у него дьяконом был - все в комсомолии крутился.

Сидел рядом дед Василь, не прислушивался к женской болтовне. Держал в руках Библию - нацепив очки, пытался читать в полутемном вагоне.

Соседи уже завтракали. Увидела это Катерина и стала тоже мешки с харчами из-под нар доставать. Заготовила она к дальней дороге свежесоленого сальца - еще в прошлом месяце двух кабанчиков под нож пустили. Да сухарей насушила мешок. Да еще разной снеди припасла...

После завтрака забрались опять Лизанька и Гришка наверх. Улегся он на нары и вспомнил Кудлатого, их пса, участника всех дворовых игр. Вчера вечером, перед уходом на мельницу, запер Захар пса в сарайчике - как бы тот на незваных гостей не кинулся. Наверное, вернулись уже Захар с Ганной домой, выпустили Кудлатого во двор. Бегает он по усадьбе, нюхает запертую дверь дедовой хаты, чует, что там нет никого. А куда подевались, понять не может, скулит растерянно. Пожалел Гришка пса. Потом и себя тоже. Всхлипнул и, чтобы Лизанька не заметила, повернулся к ней спиною.

А Лизанька была в воспоминаниях. Закрыла глаза и увидела школьные дни, когда Степка обхаживал ее, уговаривал в комсомолию податься. Коммунизм, говорил он, дергаясь от восторга, это светлое будущее для всех людей. Построим его вместе с тобой - и никакого рая не надо, на земле он будет, станут люди истинными братьями. Глаза блестели - верил, дурачок. Вон чем братство это обернулось.

Тихо было в вагоне. Лежали на нарах люди, думали невеселые думы. Иногда вставали мужики, подходили по нужде к ведру. А бабы, те дотерпеть старались, когда темнота наступит, чтобы не так стыдно. Только давешняя старуха с бельмом на глазу - Гришка уже знал, что зовут ее Настасия - встала с нар, тяжело вздохнув, присела над ведром, задрала сзади подол. Застеснялся Гришка, прикрыл глаза ладошкой.

Часто останавливался эшелон. Но дверь оставалась закрытой, отомкнули ее только под вечер. Открылась она - стоит снаружи Степка Назаренко, в руках ведра с водой. Подал их внутрь вагона.

- У кого чайники и котелки есть, запасайтесь водой.

- А ты еще про пищу горячую говорил? - напомнила Настасия.

- Не приготовили они ничего на станции этой, - хмуро ответил Степка. - До завтра ждите...

Ночною порой заснул вагон, захрапел на разные голоса. Темно было - только в печурке тлели угольки, через щелку под дверцей бросали красноватый отсвет на пол. Не спалось Лизаньке. Повернулась она к Гришке, крутившемуся во сне, поправила на нем одеяло. И тут почудилось ей, что снаружи, как раз на уровне ее головы, вроде скребется кто-то в стенку и даже голос слышится. Распознала она: Степкин это голос.

Позади хвостового вагона, по инструкции, смотровая площадка располагалась. Что-то вроде тамбура, только открытого с трех сторон для лучшего обзора. День и ночь надлежало находиться на смотровой площадке вооруженному охраннику. Выдавали ему на этом посту теплый тулуп, да все равно пробирал на ветру холод. Когда вызвался Степка отстоять там вне очереди ночные часы, заменить заболевшего напарника, никто возражать не стал. Даже Жучинский похвалил за товарищество...

Приблизила Лизанька ухо к деревянной стенке. Глухо сочились сквозь нее слова:

- Лизавета, это я, Степан... Лизавета, ты меня слышишь?

- Слышу...

- Я тебя все вспоминал. Думал, вернусь в село, и свидимся. А вон как встретиться довелось. Ты меня слышишь?

- Слышу...

- А больше никто не слышит?

- Никто...

Лизанька на нарах с краю лежала. С одной стороны у нее боковая стенка вагона, с другой - Гришка во сне сладко посапывает. А на нижних нарах под ней батя расположился, он глуховат, даже если сейчас не спит, все равно ничего не услышит.

- Открыться тебе хочу. Про то, какой дурак я прежде был. Звал тебя в рай, да оказался ад сущий. За год службы такого насмотрелся... И еще, наверное, душа деда-дьякона с того света меня вразумила. Понял: для антихристов этих жизнь человеческая ничего не стоит. Ты меня слышишь?

- Слышу...

- Я все убежать собирался. Рассказывали бывалые люди - затаились в северной тайге раскольничьи деревушки. Там еще от антихристов схорониться можно. А теперь, когда мы с тобой встретились, узрел я перст своей судьбы. Не первый эшелон на Север сопровождаю. В Архангельске запрут вас сначала в бывшем монастыре, что за рекой... Или пропаду, или умыкну тебя оттуда. И тогда спасемся вместе.

- А нас не в Сибирь разве везут?

- Нет, в Архангельск. Только никому не говори... Вроде машинист торможение начал? Значит, останавливаемся сейчас - старший по караулу с собакой обход будет делать. Давай так порешим. Если когда днем увидишь меня в двери и уши на шапке моей не как сегодня, не сверху завязаны, а опущены вниз - это знак. Понимай, что ночью мне стоять тут, на смотровой площадке, и мы поговорить сможем. Ты тогда не спи.

И потянулись дни заточения. Стучали колеса по рельсам, раскачивало вагон из стороны в сторону - хвостовой вагон сильнее раскачивает. Останавливался эшелон чаще всего на полустанках - в поле или в лесу. А если на станции, то на задних путях, подальше от пассажирских платформ, чтобы вида не портить. Стоял долгими часами, пропуская составы, более важные для строительства социализма. Горячая баланда перепадала на станциях, дай Бог, раз в три дня. А иногда просто хлеб кидали в открытую дверь, шесть буханок на вагон. Хорошо хоть, что у Иванчуков харчей своих еще в достатке было. Тяжелее с водой приходилось. Худо-бедно, для питья ее хватало. Но помыть не то, что тело, а хотя бы лицо и руки было нечем. Вшивели люди. Поносы начались - уже не стеснялись бабы, усаживались на ведро при всем честном народе. Смрад стоял в вагоне.

От всего этого один мужик в соседнем вагоне даже умом тронулся. А может, и до того еще тронутым был. Ведь если в семье “первой категории раскулачки” кто-то не в уме был, на это не смотрели - семью забирали подчистую... Однажды остановился на полустанке эшелон, отворились двери. И вдруг из соседнего вагона сиганул с визгом мужик, побежал по снегу, петляя из стороны в сторону, как заяц. На что надеялся? Одет легко, ни полушубка, ни шапки, а мороз трескучий. Если бы и добежал до кромки леса - дальше-то что? Но не дали ему добежать, открыл караул прицельный огонь. Повалился мужик лицом в снег. Подскочил к нему Жучинский, пнул сапогом уже мертвого. Потом, схватив за ноги, поволокли охранники тело вдоль эшелона - на спине кровавое пятно сразу ледяной корочкой покрылась. Поспевал сзади Жучинский, заглядывал в открытые двери вагонов, кричал тонким голосом: “Кто следующий? Давай выпрыгивай, окажи мне такую радость!

У Фроси к тому времени беда с грудным молоком приключилась. Сказала ей Лизанька по секрету, что их не в Сибирь везут. Поняла Фрося - не видать ей Миколу. Начала плакать часто. То ли от переживаний этих, то ли от пищи плохой пошло у нее молоко на убыль. Стало его не хватать грудничку Митюхе. Осунулся тот, сперва от голода кричал громко, потом поутих, сонливым сделался. Спасибо Настасии, старухе с бельмом. Увидела она Фросины мучения с Митюхой и насоветовала, как его подкармливать. Брала Фрося в рот хлебный мякиш, жевала долго, слюной пропитывала, а потом мякиш этот заворачивала в тонкую тряпочку. Сосал ее в промежутках между грудными кормлениями Митюха и вроде поживее стал.

А у Катерины чуть не каждый день случались приступы. Она валилась на нары, прижимала ладонь к груди, приоткрыв рот, дышала часто. Испуганно суетился Василь, подушку под ее голову подкладывал, воды давал попить. Проходило несколько минут - слава Богу, отпускал приступ. Но однажды вечером затянулся. Лицо у Катерины побелело совсем, на лбу пот выступил, глаза полузакрыты. Сгрудились вокруг Василь, Фрося, Лизанька. А чем помочь могут? Только через час полегчало. Открыла Катерина глаза, слабо улыбнулась семейным.

- Спать идите, девоньки, время позднее. Не волнуйтесь... А ты, Василь, что целый час на ногах топчешься? Садись рядышком. Помнишь, в молодые годы на посиделках возле меня всегда пристраивался? Чтобы никакой парень и близко подойти не смел... Хорошо мы с тобой жизнь прожили... Дай-ка мне Библию. В темноте ее не больно почитаешь, да пусть поближе будет. И сам давай укладывайся. Уже полегчало мне.

Когда начало светать, проснулся Василь. Спит рядом Катерина, лицо умиротворенное, рука на Библии. Тронул жену, а она холодная - ночью тихо отошла... Прижался Василь лбом к ее застывшему плечу, беззвучно заплакал. В это время сонный Гришка спускался со своих нар к ведру. Из-под полуприкрытых век кинул взгляд на деда и сразу понял: бабка умерла. Больше, чем смерть бабки, испугал его почему-то вид плачущего деда. Первый раз в жизни видел Гришка, чтобы тот плакал.

Четыре дня оставалось тело в вагоне. Накрытое белой простыней, лежало на полу возле боковой стенки. Там, между полом и стенкой, щель была - пальцы наружу просунуть можно. Дул в эту щель ледяной ветер, студил тело, не так пахло от него. Только на пятый день, когда затормозил эшелон где-то в лесу, два охранника вытащили из вагона легкое старушечье тело, завернутое в простыню. Отошли на три шага в сторону. “Вы хоть ямку какую выройте” - упрашивал Василь. Куда там, оставили тело прямо на снегу. Потом вернулись к двери, исправили мелом число людей в вагоне, на одного меньше сделали.

После смерти жены сразу сдал Василь, ссутулился, даже усох вроде. Целыми днями сидел молча в своем углу на нарах. Держал Библию в руках - не читал, просто держал.

Порой выпадал на долю Степки Назаренко ночной пост на смотровой площадке в конце эшелона. Шептался он тогда с Лизанькой через вагонную стенку, годы прежние вспоминал, строил планы, как вызволит ее из неволи. Не очень верила тем планам Лизанька. Знала она Степкину особенность - намечтать несбыточное, наговорить с три короба и самому в эти мечтания поверить. Да все-таки приятно было, что любит он ее, а при случае помочь постарается - и ей, и родным ее в судьбе их страшной.

Однажды ночью остановился эшелон на маленьком полустанке. Старший по караулу с собакой на поводке обошел эшелон и запрыгнул поскорее обратно - в тепло пассажирского вагона, где конвой размещался. Зашептались снова Степка и Лизанька. Рассказала она о голодном Митюхе, которого Фрося прикармливает разжеванным хлебом в тряпочке.

- Постой, - сообразил Степка. – Для чая нам вчера сахар выдали, кусочки эти в кармане у меня. Чай можно и несладким пить, лишь бы горячий был. Сейчас я сахар тебе просуну - через ту щель, что сбоку вагона. Будет Фрося сахар в тряпочку добавлять. За такое дело, глядишь, скостит Господь хоть немного вину мою тяжкую, что у антихристов охранником служу.

Еще стоял эшелон. Потрескивали на ночном морозе деревья в лесу. Высунул Степка голову со своей площадки, бросил взгляд вдоль эшелона - никого на путях. Соскочил он на землю, подбежал к щели сбоку вагона, стал запихивать в нее кусочки сахара.

- Спасибо, спасибо, - шептала Лизанька, лежа на полу возле щели и подбирая сахар.

Следом за сахаром протиснулась сквозь щель Степкина ладонь.

- Любовь моя единственная, - послышался его голос. - Так у меня душа болит и за тебя, и за всех людей этих неповинных... Дай хоть за ручку подержу.

Она протянула было руку. Но тут тронулся эшелон! Дернулась, застряла в щели ладонь. Ахнула Лизанька, стала судорожно помогать ладони из западни выбраться. А колеса стучат все быстрее. В последнем усилии, обдирая в кровь кожу, высвободилась, наконец, ладонь, исчезла. И сразу снаружи будто хруст раздался, вроде чуть тряхнуло вагон. Лежал на насыпи коченеющий Степка, тулуп распахнут, ноги отрезаны. Уж точно - в минуту эту простил ему Господь все грехи... Затих вдали стук колес, поперхнулся прощальный паровозный гудок.

Больше пяти недель добирался эшелон до Архангельска. Кончились харчи, оголодали люди. Как-то под утро услышал Гришка в последний раз - проскрипели тормоза под вагоном. В рассветной морозной дымке остановился эшелон на задних путях, растянулась вокруг цепь вооруженной охраны. Открылись двери, стали выводить людей из вагонов, строить в колонну. А тех, кто уже идти не мог, выносили родственники, укладывали на сани. Впереди еще предстояли раскулаченным месяцы заточения в бывшем монастыре за Северной Двиной, Степка правильно предсказал. А потом - рабские годы на “спецпоселении”.

Всю последующую жизнь вспоминался тот страшный эшелон Григорию. Мучил его вопрос - за что? За что разорили деревню, переломили ей хребет, стерли в порошок самых разумных и работящих? Какая во всем этом польза была для отечества?

2000

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?