Независимый бостонский альманах

ИНСТИТУТ

04-09-2004

[повесть в историях ]

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ. ДИРЕКТОР

МАЛЕНЬКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ЦИКЛУ "Невыдуманные рассказы и повести из недавнего прошлого", ВКЛЮЧАЮЩЕМУ И ПОВЕСТЬ “ИНСТИТУТ”

 

Владимир ТорчилинВне всякой зависимости от политической оценки всего происходившего в Советском Союзе, а потом и в России в течение последних 10-15 лет (я написал эти слова в начале 1999 года), я думаю, никто не будет спорить с тем, что для людей, кому сейчас от тридцати-тридцати пяти и выше, в полное небытие ушла или, точнее даже, рухнула значительная часть их жизни. Жить в переломные времена всегда трудно, но если между старым и новым остается некий мостик привычных ценностей и знакомого жизненного уклада, то оно, все же, полегче. А вот если перелом начисто уничтожает все старое, и между днем сегодняшним и днем вчерашним образуется настоящая пропасть, то тем, чья жизнь в значительной мере прожита, так сказать, за пропастью, приспособиться к новому довольно трудно, даже если оно и лучше старого. Впрочем, новое бывает лучше старого далеко не всегда, и мне кажется, что только сейчас я начал правильнее понимать мысли и чувства людей, выброшенных из старой России большевистским переворотом и лишь много позднее получивших возможность узнать, что там и как.

Кстати, забавная вещь – когда я в свое время читал какие-нибудь мемуары из старой, дореволюционной жизни, то все в них описываемое выглядело для меня вполне понятным и правдоподобным, а вот сейчас дети моих знакомых, которые врастали и взрослели как раз в течение последних десяти-пятнадцати лет, так смотрят на нас, когда мы в их при сутствии вспоминаем происходившие с нами во время оно типичные “советские истории”, что сразу чувствуешь в них станиславских – не верят! И вообще в голове у них все это не укладывается. И до меня постепенно начало доходить, почему такая разница в восприятии: пусть дореволюционное время в абсолютном исчислении было от меня дальше, чем от наших детей советское, но в течении этого старого времени была своя, если так можно выразиться, нормальная логика, так что почему бы мне ее и ни понимать? А вот многое происходившее в выпавшую нам эпоху развитого социализма ни в какую нормальную логику не укладывается. Как когда-то давно говаривал один мой московский приятель, чтобы понять происходящее в Союзе, надо стать на такую точку зрения, которая нормальному человеку недоступна. Чего ж удивляться тому, что абсурд является реальностью только для тех, кто в этом абсурде жил. А те, кто не жил – не верят. Примерно как послереволюционные эмигранты не могли поверить в то, что творилось в Совдепии. Так что наша жизнь в каком-то смысле из нормального разумения выпадает.

Вот именно это обстоятельство меня и смутило – ну, пусть алогично, ну, пусть ненормально, но ведь именно там прошла большая часть моей жизни. И, как вы понимаете, не только моей. Что ж теперь – все на выброс? Вытравить из памяти как дурной сон? В каком-то смысле обидно – вот вытравишь, и самого тебя больше нет. Ни в личном, так сказать, плане, ни в исторической перспективе. И даже запаха нашего времени и быта не останется. Так, коллекция псевдоисторических анекдотов. Вот этот “запах” я и пытаюсь уберечь. И, главное – мы-то были! Так что, в каком-то смысле, я и собственную жизнь сохраняю. Забудут абсурд – кончится и наша жизнь. Но разве наша вина, что мы родились и жили там, где мы родились и жили, как бы сами к этим времени и месту действия ни относились? Возможности выбирать, где тебе родиться, все равно не существует...

Так я и решил, пока память еще ничего себе, попробовать сохранить свое время, а значит и себя самого, записав всякие истории, которые только в наше время и в нашем месте и могли произойти – так сказать, единство времени, места и действия. А историй таких – пруд пруди! Конечно, когда я называю их “невыдуманными”, не надо понимать это слишком буквально. Естественно, за каждой из них какие-то реальные события и ситуации или даже просто мой жизненный опыт стоят, но главная их невыдуманность заключается в том, что произойти все в них описанное только и могло в той нашей минувшей жизни. Именно в таком виде и начал складываться этот цикл. Да так и идет. И сколько еще из меня

 таких историй выйдет, сказать не берусь. Но вдруг хоть кому-нибудь вспомнить захочется или просто станет интересно, если самому там пожить не пришлось... На это и надежда.

I

Институт был хотя и отраслевой, а не академический, но известный. И не только сам по себе, но и тем человеком, который его создал, ибо человек этот был лицом, приближенным, так сказать, к государю-императору, то есть к действовавшему на том историческом отрезке главе еще вполне жизнеспособного государства, именовавшегося Советским Союзом. То ли они когда-то давным-давно работали вместе, то ли были женаты на каких-то родственницах, то ли еще что-то в том же роде - слухов ходило много, и, как и положено слухам, все разные - но сам факт близости сомнения не вызывал ни у кого. И был этот факт в соответствии с традициями того (да, похоже, и этого) времени настолько важен, что даже само строительство института объявили какой-то то ли комсомольской, то ли ударной - во всяком случае, особенной - стройкой и под такое дело даже передали на это строительство средства от очереднего ленинского субботника. В общем, оказали поддержку, хотя для всех советских граждан оставалось загадкой, кто же, все-таки, на этих субботниках зарабатывает те мистические деньги, поскольку каждый сам за себя вполне ответственно мог ответить, что никакой полезной деятельностью он в субботническом процессе не занимался, а, скорее, наоборот, даже наносил некий ущерб семейному бюджегу, поскольку, чтобы морально скомпенсировать погибшую субботу, водки в такой день выпивалось куда больше обычного. Впрочем, может быть, именно эта сверхплановая (а, может, и напротив - вполне осознанно запланированная) прибыль от водочных продаж и являлась финансовым результатом всесоюзного дня якобы ударного якобы патриотизма?

Ну, да как бы там ни было, деньги дали. И в результате в одном из новых районов Москвы довольно быстро появился не какой-нибудь очередной спичечный коробок, а целый городок из пяти больших корпусов и доброго десятка строений поменьше. И в эти корпуса их создатель пробил размещение сразу нескольких полусамостоятельных образований, каждое из которых довольно быстро получило статус института, а весь выстроенный, оборудованный и быстро заполненный людьми, службами, приборами и оборудованием конгломерат стал гордо называться научно-производственным центром, так что первый директор уже перешел в разряд более высокий, получил официальный титул директора не простого, а уже Генерального, неофициальное прозвище Босс (или даже Биг Босс, если говорившему хотелось звучать совершенно американизированно), и исчез с народных глаз в какие-то заоблачные высоты, лишь изредка появляясь перед малыми мира сего на разнообразных юбилейных общих собраниях, где всегда выступал хотя бы с коротенькой речью, чтобы сотрудники не забывали его вида и голоса. В свою очередь, каждый из начальников бывших подразделений, а ныне институтов, стал Директором.

II

Вот к одному из этих Директоров и попал Игорь. Собственно, не совсем даже так, ибо в слове "попал" содержится намек на некий случайный каприз судьбы, тогда как на самом деле никакой случайности в его попадании не было, а складывалось все вполне последовательно и естественно. И по-житейски понятно. После окончания аспирантуры в МГУ, уже остепененный Игорь все еще перебивался на кафедре на каких-то временных ставках, что жизненной стабильности никак не способствовало, да и от науки отвлекало. Да, к тому же, он уже был женат и даже ждал прибавления. И не то чтобы к нему плохо относились - наоборот, завкафедрой был и научным и жизненным советчиком просто замечательным, но вот добыть новых постоянных ставок для кафедры не мог даже он. А ждать, пока что-то освободиться, тоже особого резона не было - кафедра у них была набита толковой молодежью, и даже на почти всех завлабских должностях были ребята немного за тридцать. Еще пахать и пахать. А уж среди старших и, тем более, младших научных сотрудников было полно тех, кто вообще заканчивал аспирантуру незадолго до Игоря. И на естественный отбор рассчитывать не приходилось. Хорошо, что хоть как-то держали. И, к тому же, не один он был в таком положении. Так что, хоть все они, неустроенные, периодически и собирались в курилке пожаловаться на судьбу, но жаловались именно на судьбу, понимая, что начальство упрекнуть не в чем, и никто не виноват, что потянуло их в такую модную специальность, где умников больше, чем ставок. В общем, крутились.

Оказалось, однако, что завкафедрой, к которому они и так всегда относились с симпатией и уважением, на самом деле заслуживал уважения еще большего, поскольку, ничего не говоря им, он немало прикидывал, куда бы пристроить толковый молодняк, честно и с пользой отпахавший на благо родимой кафедры дипломные и аспирантские годы, а теперь нервничавший от неустроенности. Ситуацию на кафедре он знал лучше, чем кто угодно, и понимал, что перевести в штат ему удастся, в лучшем случае, одного-двух человек, а для остальных внутренних резервов уже не остается. Но, как человек в научном мире значительный, он был хорошо осведомлён и обо всем, происходящем в смежных сферах. Так что решение о создании нового научного центра мимо его внимания не прошло. Тогда же он встретился с будущим Генеральным и быстро убедил того, что на одних отраслевых силах и без солидной науки в таком большом начинании не обойтись, а кто может лучше эту науку толкать и, соответственно, снабжать новый центр таким необходимым ему престижем в глазах широкой общественности, чем молодые кандидаты с лучших университетских кафедр. Конечно, все они и так неплохо пристроены (тут он, естественно, для пользы дела ситуацию немного подлакировал), и на должности младших научных, которые у них и так сейчас есть в университете, они в другое, пусть даже и перспективное, место переходить вряд ли станут, но вот если им дать позиции старших научных, то они не только почти наверняка перейдут, но и в благодарность за такой стремительный рост работать станут выше всех похвал, за что он готов был поручиться. Будущий Генеральный ситуацию схватил быстро, да и научные связи с Университетом для молодого центра действительно были бы очень полезны, придавая ему не только отраслевую, но и общенаучную значимость, так что он не просто поблагодарил за ценный совет, но и попросил игорева университетского зава подготовить списочек потенциальных кандидатов человек, так, на пять-шесть.

Дальше все развивалось стремительно. Сначала их пригласил к себе завкафедрой и растолковал все преимущества нового дела, а также и то, что всегда те, кто оказываются у истоков, в конечном счете, получают больше, чем примкнувшие позднее, о чем бы там речь ни шла. Подействовало. А уж когда тот заговорил о позициях старших научных, то не просто подействовало, а сильно увлекло. Потом было несколько встреч с будущим Генеральным, разворачивавшим перед ними такие радужные перспективы, что, даже если их и подсократить впятеро, то все равно звучало здорово. К тому же он дал понять, что, в силу высочайшего интереса ко всему проекту, он не исключает и организации разнообразных международных сотрудничеств, что предполагало возможность поработать в течение некоторого времени за пределами нашей тогда почти что полностью невыездной Родины. В общем, согласились все. И теперь уже переговоры для каждого приобрели более конкретный характер. Отдельные директора, которые до того просто молча присутствовали на сольных концертах Генерального - все они, как на подбор, были сравнительно молодыми и европейски элегантными - выбирали их, как ямайские плантаторы рабов на рынке. Только что в зубы не смотрели. Но все равно, получилось как-то так, что поскольку основную фундаментальную науку предполагалась сосредоточить только в одном из индивидуальных институтов, а остальные должны были заниматься проблемами более прикладными, то группу университетских теоретиков решили не дробить, и, за исключением одного парня с игорева курса, все остальные в итоге попали к одному Директору. И всё обещанное, в смысле должностей, зарплат и некоторого количества помощников младшего ранга, действительно получили почти мгновенно.

III

Надо было начинать отрабатывать авансы и привыкать к новой жизни. Нет, в каком-то смысле, она не так уж и отличалась от старой университетской, во всяком случае, в том ее виде, как она проистекала на старой кафедре. Лаборатория - она и в Африке лаборатория, а семинар - он и в Африке семинар, так что всё или почти всё, касающееся собственно науки, изменилось мало. Конечно, сколько-то времени ушло на переезд в новые здания и на всякую мелкую организацию, но зато и помещения были попросторнее и поновее, чем привычные Игорю, а уж про деньги, отпущенные на оборудование, на старом месте он даже и мечтать не мог. Что было другим, так это вся система взаимоотношений, постепенно образовавшаеся в новом здании Института. Строгость иерархии, с которой в более раскованной университетской атмосфере не то чтобы не считались - своего завкафедрой они тоже не на "ты" называли, но придавали куда меньшее значение, тут была, очень заметной, а оттого и непривычной.

И непривычность начиналась с самого верха, то есть с самого Директора. Кстати, сама его фигура была какой-то несколько мистической. Не в смысле житейском тут он как раз был ясно виден во весь, так сказать, рост: в районе сорока, высок, спортивно подвижен, нервно нетерпелив, криклив по пустякам и, как правило, исключительно груб со всеми без исключения сотрудниками независимо от их возраста и пола. Кстати, любимой его угрозой по любому поводу было милое обещание: "Рылом хрен копать заставлю!" Нет, тут все понятно. Таких везде немало, и на них Игорь со товарищи намотрелись по самое не хочу. Таинственность начиналась, как только дело касалось проблем научных. Начать с того, что никто толком не знал, чего он такого в своей научной жизни сделал, чтобы оказаться доктором наук, профессором и, главное, опорой и надежей Генерального во всем, что касалось, так сказать, чистого знания. Конечно, какие-то его статьи в журналах найти можно было, но из них, как их ни комбинируй, никакого серьезного представления о его научных интересах и достижениях не возникало. Так - там словечко, тут словечко, и откуда в итоге образовалась песенка, да что там песенка, целая оратория, понять было невозможно. Вот что удалось установить наиболее любопытствующим, так это то, что его докторская была "закрытой". А поскольку хорошо было известно, что очень даже частой причиной "закрытости" диссертации являлось сочетание низкого качества работы вкупе с наличием у защищаюегося мощной "руки", помогавшей работу "закрыть" под любым предлогом, чтобы свести к минимуму возможность посторонней критики от разных там сильно умных знатоков, которых просто-напросто не вносили в список допущенных на сам процесс зашиты, то сильные подозрения по поводу вполне бесславного научного прошлого Директора в Институте наличествовали. Но, как говорилось в те либеральные времена, подозрения к делу не подошьешь, так что Директор был принят просто как данность, данная Генеральным Институту в ощущение. А с данностью надо жить. И, желательно, в согласии.

Что оказалось непросто. Институтом Директор правил с решительностью осваивающего сельское хозяйство и вооруженного для этой цели маузером партийца двадцатипятитысячника, посланного руководством из привычного ему города на колхозное строительство и твердо уверенного, что будет именье, будет и уменье. Именье - да еще какое! - уже было дадено, так что уменье подразумевалось как бы само собой. Правда, в отличие от когдатошнего одураченного самым верным в мире учением двадцатипятитысячника, Директор ненужными иллюзиями не обладал. Наука как таковая - в смысле постижения каких-то там никому не нужных закономерностей и накопления столь же мало нужного знания - интересовала его в последнюю очередь, если вообще интересовала. Как нетрудно было понять, несколько раз послушав его хоть на ученом совете, хоть в беседе с глазу на глаз, перед собой, а, стало быть, и перед всеми, кто имел счастье ходить под ним, он ставил двуединую и вполне понятную задачу. Во-первых, оставаться на своем престижном и прилично оплачиваемом посту так долго, как только возможно, для чего надо непрерывно поддерживать Генерального, от которого всё это счастье и зависит, в состоянии постоянного довольства Институтом, равномерным потоком поставляя ему новые или хотя бы выглядящие таковыми идеи и результаты, а также регулярно включая его соавтором в патенты, изобретения, премии и, главное, в довольно еще экзотические по тем временам научные публикации в зарубежных журналах. Как простодушно, но, по-видимому, точно выразился как-то раз Директор:

- Генеральный любит видеть своё имя, набранное типографским способом. Особенно, если латинскими буквами!

Но Директор не был бы самим собой, если бы ограничивался только этим "во-первых", это была, так сказать, программа-минимум. И, поскольку он, несомненно, относился к тем людям, про которых когда-то было умными предками сказано, что дай им на прокорм казенного воробья, так они вскорости без своего гуся за стол не сядут, то существовало и "во-вторых", то есть, программа-максимум. Впрочем, она тоже затейливостью не отличалась - уровень поставок удовольствия Генеральному должен быть таков, чтобы, помимо постоянства позиции, мог бы обеспечить Директору и непрерывный подъем как личного, так и общественного статуса. Под личным понималось не только улучшение жилищных условий, получение персоналки с водителем и возможность проводить зимнелетние отпуска в санаториях для товарищей из руководства - всего этого Директор уже успел добиться за первый же год существования Института. Не менее, если не более важным представлялось Директору обеспечение себе возможности бывать в загранкомандировках и чем чаще, тем лучше, но уж раз пять-шесть в год точно. В нынешние беззаботные в смысле загранок времена даже трудно представить себе, чем были такие поездки еще каких-нибудь двадцать лет назад - престиж, сильно украшенный привозным барахлом быт, да еще и мощный финансовый приварок за счет продажи привозимой электроники типа телевизоров, видеомагнитофонов и редких тогда компьютеров, и продажей такой, надо сказать, не брезговал тогда никто из так называемых выездных - от спортсменов до министерских чиновников и от писателей до академиков. Под подъемом же общественного статуса Директор понимал планомерный рост уровня признания его достижений - так сказать, путь от премии по министерству до премии Совета Министров, а еще лучше до Государственной, и от, скажем, членкора отраслевой академии, до - в идеале - академика большой. Вот на решение этих задач Институт и работал.

IV

Кончено, во всем этом Игорь разобрался не в первый же день, но много времени разбирательство тоже не отняло. Как говорится, не бином Ньютона. Впрочем, Игорю, как и большинству его коллег, особенно, с университетским прошлым, на большие директорские планы было, в общем-то, наплевать, и они представляли интерес только в том отношении, что их можно было использовать для создания вокруг себя всех необходимых для нормальной научной работы условий, что казалось им, да, честно говоря, и было, тоже делом немалым. Так что если, скажем, Директор по каким-то своим или, точнее, почерпнутым в коридорах власти и, как правило, безошибочным, критериям решал, что на какой-то работе можно снять очередные дивиденды, то на определенное время всем участникам работы создавался режим наибольшего благоприятствования во всем - от получения квартиры до покупки новых приборов или поездок на закородонные симпозиумы. Впрочем, блага отмеривались в полном соответствии с размером ожидаемых дивидендов - автор идеи, потянувший, грубо говоря, на золотую медаль ВДНХ, мог рассчитывать на внеочередную поставку реактивов и, впридачу, на премию в размере месячного оклада, тогда как руководитель работы, с помощью которой намеревались урвать что-то заметное на общегосударственном уровне, вполне мог заметно расширить занимаемые его командой помещения, получить пару сотен тысяч долларов на закупки какого-нибудь современного оборудования и даже поменять свою окраинную квартиру на приличное жилье поближе к центру. В общем, от каждого старались взять по способностям, но и отблагодарить, если и не по труду, то по достигнутым успехам. В той мере, в какой эти успехи добавляли к яркости директорского ореола в глазах вышестоящих инстанций. Вполне справедливо…

Иногда, правда, Директора заносило. Как со смехом рассказывал один не слишком нервный профессор из их Института, на работе которого Директор, да еще и в компании Генерального и какого-то ответственного чина из министерства предполагал, с учетом и качества самой работы и поддержки на заоблачных высотах советской системы, повесить себе на грудь золотую медальку лауреата Госпремии, однажды, незадолго до подачи документов на премию, он, то есть этот самый не слишком нервный профессор, не выдержав идиотских рекомендаций Директора по поводу чего-то, о чем у Директора не было и начальных представлений, довльно резко огрызнулся, хотя обычно предпочитал со всем соглашаться и потом молчаливо делать все по своему. Директор, поняв, что ему перечат, дал свечку и наряду со своей вечной угрозой организовать копку хрена рылом провинившегося, произнес нечто вроде:

- Да если ты еще тут вые…ваться будешь, то я тебя из премии вычеркну!

- Было бы очень интересно посмотреть, как это у вас получится, - вежливо отвечал неробкий профессор - если на премию выставляется цикл из тридцати двух работ, в тридцати из которых я соавтор, а в двадцати трех - первый автор. Боюсь, что тогда придется весь список вычеркивать.

Директор унялся, но этой реплики не забыл ее автору никогда, несмотря даже на то, что премию они, таки, действительно получили. Впрочем на профессора этого, обладавшего просто слоновьей кожей по отношению к придиркам начальства, мелкие гадости Директора не действовали, а на более крупные Директор по отношению к лауреату и сам не отваживался, чтобы не подрывать и своего собственного реноме как соавтора. Но вот в капстраны мужика этого выпускать почему-то перестали намертво.

V

Сильное впечатление произвела на Игоря и неоднократно повторенная в его присутствии история о том, в результате каких непростых пертрубаций оказался в свое время в их Институте нынешний вполне успешный старший научный из соседней лаборатории по имени Андрей. Историю эту, естественно, сам Андрей и рассказывал, даже через несколько лет после того, как она случилась, пребывая в состоянии грустного удивления от того, на что способны бывают люди. С другой стороны, поскольку дела его шли хорошо, и он пользовался несомненным директорским благорасположением, то, вроде бы, на результат своих приключений Андрею обижаться не приходилось, так что на Директора он, как бы, и не сердился. Но удивляться не переставал. А история заключалась в следующем. В отличие от Игоря, Андрей закончил аспирантуру в каком-то техническом ВУЗе и молодым кандидатом был распределен научным сотрудником и один из вполне приличных московских ведомственных институтов. Там он бысгро прижился, начал делать неплохую науку и, что главное, установил вполне приличные отношения с тамошним своим завлабом. Тот, хотя был сильно немолодым, довольно вздорным и, к тому же еще и без кандидатской, но мужиком оказался вполне неглупым, а потому, как только понял, что Андрея приборы и опыты интересуют куда больше административной карьеры, то перестал опасаться его как возможного подсидчика. а начал вовсю соавторствовать с ним, резко повышая количество своих публикаций и научное реноме. Андрею па это было совершенно наплевать, так что работа протекала к общему удовольствию и, вздорный - не вздорный, а премию по каждому удобному случаю завлаб ему подкидывал, на время прихода-ухода внимания не обращал и даже стал поговаривать о возможном переводе на должность старшего научного. Чего ж вам боле? Так и шло…

Идиллия нарушилась, когда на какой-то из конференций выступление Андрея услышал один из ученых Института, которому для успешного продолжения работы как раз и не хватало того, что так хорошо умел делать у себя Андрей. Он поговорил с Директором, и Андрея пригласили что-то там такое проконсультировать Так он в первый раз появился в Институте и познакомился с Директором. Консультировал Андрей с толком и очень результативно, так что забуксовавшая, было, работа пошла вперед полным ходом. Директор, у которого в этой работе был какой-то свой интерес - то ли он организовывал кандидатскую очередному временно объявившемуся в Институте родственнику, то ли еще что-то в том же духе, был настолько доволен, что при очередном появлении Андрея на рабочем совещании пригласил его к себе в кабинет и, без долгих предисловий, предложил ему перейти на работу в Институт. Андрей, у которого никаких оснований жаловаться на свое основное место работы не имелось, тем более, что ему было не слишком ясно, зачем, собственно, он вообще будет нужен Институту, когда конкретный проект с его участием будет закончен, вежливо отказался. Как он рассказывал потом, Директора в этот момент надо было видеть! Перед ним, можно сказать, разверзлась геенна огненная - человек, на первый взгляд, находящийся в здравом уме, отказывается от небывалой чести работать в Институте и под началом самого Директора!

Он был настолько ошарашен, чго отпустил Андрея без всяких дополнительных разговоров. Разговоры начались позднее. Похоже, что для не привыкшего ни к каким отказам Директора заполучить Андрея стало делом принципа теперь уже независимо от его реальной надобности для Института. Вроде как записной сердцеед способен иногда потратить уйму времени и сил на то, чтобы сломить сопротивление по каким-то там своим сиюминутным причинам неожиданно отказавшей ему дурнушки, которая, казалось бы, счастлива должна быть, что вообще попала в поле его интереса, а она заартачилась, так что ситауция из разряда быстрых и проходных превращалась в принципиальную - победа нужна уже не столько для получения удовольствия - да и кто знает, будет ли еще оно, удовольствие! - сколько для восстановления пошатнувшегося самоуважения. Так что Директор, редко снисходивший до бесед с существами ниже завлабского уровня, теперь приглашал Андрея к себе каждый раз, когда тот оказывался в Институте, и уговаривал в самый полный серьез, суля разнообразные блага, включая даже все те же редкие но тем временам загранкомандировки. Звучало неплохо, но Андрею по прежнему было не очень ясно, какой в Институте у него может быть долгосрочный интерес, да, к тому же, он уже немного разобрался в местных нравах, которые не слишком пришлись ему по душе. Так что он продолжал предпочитать синицу своего нынешнего положения в руке журавлю директорских обещаний в небе. Но тут что-то случилось с синицей.

Внезапно Андрей заметил, что отношение к нему его собственного завлаба резко ухудшилось. Тот ни с того и ни с сего начал устраивать часовые скандалы из-за пятиминутный андреевских опозданий, по каким-то выеденного яйца не стоившим мелочам придираться к нему на еженедельных лабораторных семинарах, не пропускать в печать статьи и все такое прочее, включая даже недовольное и совершенно несправедливое замечание в адрес научной продуктивности Андрея на отдельском ученом совете. Андрей нервничал, но в чем дело, понять не мог совершенно. Он попытался было объясниться с завлабом открыт текстом, но тот впал в полную истерику, орал что-то о черной человеческой неблагодарности, своей готовности противостоять любым проискам и закончил прямыми угрозами прикрыть андреевскую тему и приставить его десятой спицей в колеснице в группу, занимавшуюся тем, к чему Андрей не имел никакого отношения и, главное, никакого интереса. В общем, ситуация была, аховая. В такой обстановке консультаторская деятельность в Институте стала просто-таки светлым пятном во вдруг испортившейся деловой андреевской жизни. А Директор при каждой очередной встрече продолжал свои уговоры. Более того, он даже стал звонить Андрею по вечерам домой для, так сказать, дополнительных сеансов психологической обработки. При этом он вдруг начал проявлять настойчивый интерес к тому, а чем, собственно, Андрей занимается на своей нынешней работе и как ему там живется - ценят ли, создают ли нормальные условия и вообще, не дует ли и не надо ли замотать шейку шарфиком. Андрей, не любивший жаловаться, отвечал, что все в полном порядке и заботятся о нем, как положено.

Но, как известно, капля камень точит. Особенно, если капает с двух сторон. Так что в один прекрасный день, когда завлаб на ровном месте устроил Андрею очередную истерику с угрозами все отнять и отовсюду уволить, то Андрей, хотя и понимал абсурдность всех обвинений и угроз, в первый раз вспылил и высказал завлабу если и не все, что он думал, то, во всяком случае, многое. Поскольку теперь восстановление мира и нормальных отношений представлялось еще более проблематичным, то вечером, когда Андрею домой опять позвонил Директор и опять начал выяснять, все ли у Андрея в порядке и не пора ли ему, все-таки, всерьез отнестись к предложению о переходе в Институт, измученный передрягами, но сохранивший самобладание Андрей спокойно ответил:

- На работе у меня все хорошо, и пожаловаться на обстановку или на науку я не могу. Но чувствую, что начинаю видеть определенный резон и в ваших словах. Тем, более, что чего-нибудь новенького попробовать всегда интересно. Так что, если дадите мне должность и звание старшего научного сотрудника, плюс отдельную лабораторную комнату, плюс хотя бы пару сотрудников, плюс достаточно денег на обзаведение нужными приборами, то я перехожу в Институт. Так что решать теперь вам.

Директор согласился тут же. На следующий день Андрей порадовал известием о своем уходе даже не пытавшегося скрыть облегчение завлаба, и уже через месяц, пройдя через все положенные бумажно-чиновничьи этапы, работал в Институте сначала и.о. старшего, а через какое-то очень даже недолгое время и тем самым полноценным старшим научным, о переводе в какового предыдущий завлаб только лишь намекал как о некой отдаленной перспективе. Так что Директор обещанное выполнил. К тому же оказалось, что страхи были напрасны, и его направление в Институте оказалось интерсно многим, так что будущее выглядело неплохо. И когда Андрей вспоминал, так сказать, о прежних днях, то единственным, что оставляло в душе неприятный осадок, была внезапная и абсолютно необъяснимая враждебность предыдущего завлаба. Однако, разъяснилось и это. И самым неожиданным образом.

На очередном ученом совете Института Андрей выступил с очень даже толковым докладом о своих будущих планах, и когда, после всех положенных аплодисментов, он вернулся на свое место рядом с полузнакомым завлабом из соседнего корпуса, тот, повернувшись к нему, негромко сказал:

- Здорово! И понятно. Искренне хочу, чтобы у вас получилось все, как вы планируете. Если в следующий раз вы нам покажете положительные результаты, то тогда я уж точно буду знать, что из того времени, что я потратил, перетаскивая вас сюда, ни одна минута зря не пропала.

Увидев нескрываемое удивление на лице у Андрея, сосед, в свою очередь, удивился:

- А что, вам ваш Директор не рассказывал, как вы здесь очутились?

- Что значит, как очутился? Он сам и уговаривал перейти, вот я и перешел.

- Но вы ведь сперва долго не хотели к нам. Разве не так?

- Ну, что значит долго не хотел? Во-первых, мне и на старом месте неплохо было. Во-вторых, все-таки, работу менять это не шутка. Да и насколько моя тематика здесь приживется, не так уж ясно была

- Насчет тематики не знаю. А вот насчет того, что вам и на старом месте хорошо было, позволю себе вам не поверить. Конечно, это вам честь делает, что вы не жалуетесь, но вас ведь начальник тамошний но всем направлениям доставал. Жизни не было. Разве не так?

- А вы-то откуда знаете?

- Да кому знать-то, как не мне, когда я все это и организовывал!

- Вы? Организовывали? Что вы организовывали? Какое вы отношение к тамошним начальникам имееге?

- Да, придется рассказывать, раз уж начал. Я-то думал, что вы уже в курсе. Знал бы, что нет, так промолчал бы. А теперь надо сознаваться.

- В чем сознаваться-то?

- Вам ведь действительно там неплохо жилось и вы к нам действительно не хотели. Ведь так? Но ваш нынешний Директор к отказам не привык. Вот он и начал искать выходы на вашего тамошнего завлаба. Всех переспрашивал. И как раз у меня на вашем старом месте хороший знакомый в дирекции оказался. Ну вот, ваш Директор и объяснил мне, как вы Институту нужны, так что пришлось этого моего знакомого с вашим нынешним Директором свести. Ну а уж он свои аргументы нашел, чтобы уговорить того довести до вашего завлаба, что вы только и мечтаете его с должности сковырнуть и самому в завлабы выскочить. Для таких дундуков, как он, это вроде красной тряпки для быка. По плану вашего Директора, он должен был начать вас поедом есть и всячески выживать, а мы бы вам небо в алмазах предлагали. Разве устоишь? Вот видите, вы и не устояли. Что, как кажется, для всех только к лучшему,

- Вы что, серьезно? - все еще не мог поверить Андрей.

- Да уж куда серьезней! - окончательно развеселился его собеседник. Весь остаток ученого совета Андрей усваивал услышанное, а потом пошел к Директору.

- Чего? - спросил Директор - Надо чего-то? Давай быстрей, а то у меня времени нет.

Андрей сразу взял быка за рога.

- Я тут случайно узнал, как вы меня сюда к себе перетаскивали! Вы что же, действительно эту клевету пустили, что я завлаба подсиживаю?

- Ну! - радостно согласился тот - А так бы ты, мудак, там и сидел, как крот, света белого не видя. А тут тебя как пробку из шампанского к нам выбило. Плохо ли?

- Да ведь это просто непорядочно! Вы ведь мне могли всю жизнь испортить! Мало ли, по каким причинам переход мог бы не получиться - как бы мне там дальше жить? И все это после того, как я вам столько помогал! Не понимаю!

- А потому что дурак! - веско сказал Директор - сам не понимал, где твое счастье. Вот мы тебе и помогли. Ведь доволен?

- Доволен, - честно признался Андрей.

- Вот то-то и оно! Значит все правильно сделали. А ты вместо спасиба лаешься. Лучше приходи завтра, посмотрим, может я тебя смогу с докладом в Венгрию отправить А сейчас все мне пора. Гуляй.

Тут Андрей заканчивал историю всегда одинакою:

- Он, значит, меня из кабинета выставил, а я стою перед дверью и понять не могу - вроде, все он правильно говорит, что мне тут лучше, чего же я тогдя себя все равно чувствую, как обосранный? Вот так я тут и прописался…

VI

Как вскоре обнаружил Игорь, в Институте особенно ценилась абсолютная лояльность. Даже малейшее отступление от ее неписанных законов было, что называется, чревато. Перетащенный всякими посулами из солидного академического института один завлаб, на использование результатов которого для повышения институтского научного реноме Директор возлагал немалые надежды, после первой беседы с ним уже в качестве подчиненного, на заинтересованные вопросы коллег по поводу того, какое впечатление произвел на него Директор при близком общении, неопределенно пожав плечами, задумчиво и даже несколько неуверенно сказал: "Чего ж, свечей не ест, чернил не пьет - вроде нормальный". Как полагали многие, свое суждение он со временем пересмотрел, ибо именно ему пришлось непосредственно столкнуться с представлениями Директора об иерархии. Точнее, сначала ему пришлось вне всякой связи с институтскими делами провести с месяц в больнице по поводу микроинфаркта. В Институте ему посочуствовали, организовали посещение, переправили в палату цветы и фрукты и с несомненным удовольствием встретили его возращение на работу в видимом здравии - человек он был приятный и относились к нему хорошо. Вот вскоре после его возвращения все и произошло.

Директор на тот момент был в какой-то загранке. Чего уж он там научного мог представлять - Бог ведает, но отсутствовал, как уже говорилось, часто. Как полагали наиболее цинически настроенные сотрудники, поездки его к науке вообще отношения не имели, а ездил он, по преимуществу, договариваться с разными фирмами о поставке очередной порции дорогостоящего оборудования - связи Генерального работали не переставая - а под такое сладкое дело собирать с этих самых фирм всевозможные подаяния личного пользования, чтобы, в конечном итоге, предложить контракт на поставку тому из производителей или продавцов, чье подаяние было посущественнее. Такой, с позволения сказать, аукцион. И как задолго до всяких приватизаций все было! Впрочем, не будем отвлекаться. Значит, Директора не было, а вот Генеральный как раз был. И ему, то есть Генеральному, неожиданно понадобились от Института какие-то срочные данные.

Вообще говоря, единственным связующим звеном между Институтом и Генеральным служил только и исключительно Директор. Всем остальным возможность лицезреть Генерального и, пуще того, говорить с ним предоставлялась только директорской волей. Чтобы, так сказать, не возникали неуместные и неподконтрольные Директору контакты. Конечно, никаких конкурентов за свою долю начальственного внимания он не опасался, но, как известно, береженого Бог бережет. А вот тут оказалось, что Директора нет, а вопрос есть. Естественно, на время своего отсутствия Директор всегда оставлял какого-нибудь присматривающего, но обычно в этом качестве выступал кто-то из его замов по разным там общим вопросам или, пуще того, по режиму. А от них ждать научных данных не приходилось. Покумекав немного, тогдашний присматривающий сообразил, что запрошенные Генеральным данные, скорее всего, относятся к ведению как раз того самого завлаба, о котором шла речь и который только что появился в Институте после всех своих сердечных неприятностей. Он этого завлаба и позвал, объяснив ему проблему. Надо сказать, что присматривающий был мужиком не вредным и, главное, хорошо знающим нрав и житейские правила Директора. Поэтому он хотя и передал приглашенному завлабу-сердечнику просьбу Генерального, но одновременно и посоветовал с ответом подинамить до возвращения Директора или, во всяком случае, так долго, как можно, чтобы Директор не подумал, что его подчиненный пользуется первой же возможностью, чтобы установить с Генеральным свои личные связи. Завлаб же наш, действительно имевший всю необходимую по науке информацию, решил, что верховное начальство динамить негоже, да и проблема такая мелкая, что о его кратковременном появлении в заоблачных высотах Генеральной Дирекции никто через день и не вспомнит. Вооруженный этими, как мы увидим, совершенно ложными соображениями, он на зов откликнулся и отправился к Генеральному. Доложив тому в течение пяти минут все, что требовалось, он с чувством выполненного долга отправился к себе в корпус, полагая дело сделанным совершенно правильным образом.

Если бы! Директор через какое-то время возвратился, а опрометчиво как бы подменивший его на высоком ковре завлаб ничего даже и говорить ему не стал, наивно полагая, что нечего каждой мелочью перегружать начальственное внимание. Так прошло несколько спокойных для него дней. Однако, как известно, Божьи мельницы мелют хотя и медленно, но неотвратимо. Как выяснилось позже, через какое-то время после своего приезда Директор оказался на очередной беседе у Генерального. По ходу беседы Генеральный задал ему какой-то вопрос, на который Директор сразу ответить не смог и слегка замешкался. Тогда Генеральный, никогда не упускавший случая вроде бы в шутку, а на самом деле вполне всерьез поддеть своих ближайших субординантов, чтобы, так сказать, не очень возомняли и служба медом не казалась, ядовито замегил:

- Вот у тебя, что ни спроси, по часу толкового ответа не получишь. А вот с сотрудником твоим тут встретился (Генеральный назвал фамилию инфарктного завлаба), так тот мне мгновенно полную справку выдал по высшему разряду. Зачем я только тебя держу?

- Ну вот и переводили бы всех завлабов в директора - обиженно огрызнулся Директор - они бы вам часовые справки по каждой мелочи выдавали бы. Кто бы вот только не за свой шесток, а за весь Институт тогда отвечал!

- Ладно, ладно, не заводись… - примирительно сказал достигший своей цели Генеральный, и беседа пошла дальше.

Об этом обмене репликами никто из институтских поначалу и не знал, так что все произошедшее несколькими минутами позже, когда Директор вернулся в свой корпус, произвело на невольных свидетелей сильное впечатление. А свидетелей набралось немало, поскольку в директорской приемной в тот момент толклось несколько человек, еще раньше вызванных им на какое-то очередное совещание. Среди них был и Игорь. И все они лицезрели появление Директора. Он вошел с лицом совершенно белым, лунатически, словно бы никого не видя, подошел к секретарше и, облизывая губы короткими и резкими движениями языка, что было известно как показатель его чрезвычайной взволнованности и разгневанности, даже не сказал, а прошипел ей:

- Где тут наш инфарктник? Немедленно ко мне!

Хорошо зная интеллигентную Директорскую привычку называть сотрудников либо по их болезням, либо по особым приметам, либо по физическим недостаткам, секретарша тут же поняла, о ком идет речь, и, поскольку инфарктник в число приглашенных на предстоящее совещание не входил, немедленно взялась за телефон, а Директор, по-прежнему никого как бы и не замечая, застыл спиной к ней и лицом к ведущий в его приемную двери. При этом он тяжело дышал и продолжал непрерывно и нервно облизываться. Он был страшен. Все присутствующие боялись пошевельнуться, чувствуя, что происходит нечто ужасное. Вызванного запеленговали мгновенно, и уже минуты через три-четыре он, ни о чем дурном не подозревающий - не могла же секретарша при Директоре даже намекнуть бедолаге, что его явно вызывают не для вручения конфетки, входил в приемную с естественными словами:

- О, здравствуйте! Мне передали, что вы меня вызывали. А что…

Продолжить ему не удалось. Глядя на него неподвижным взором параноика, Директор негромко, но чрезвычайно отчегливо и, главное, с огромным чувством произнес:

- Значит, у тебя, сволочь, инфаркт был? Значит, сволочь, выкарабкался? Так теперь ты у меня, сука, прямо здесь от инсульта сдохнешь, понял?

Присутствующие не знали, куда деваться. Еще хуже было бедному завлабу, который вообще не мог понять, с чего вдруг такие угрозы. Его непонимание продолжалось, однако, недолго, поскольку Директор практически впихнул его в свой кабинет, шагнул туда вслед за ним и, даже не захлопнув, а только чуть прикрыв дверь, теперь уже просто завопил, отчетливо слышным всем, кто был в приемной, несколько менее устрашающим дурным голосом:

- Ты что, мать твою, считаешь, что если меня нет, то надо тут же кидаться Генеральному жопу лизать? Умнее всех себя, говнюк, считаешь? Меня подставить хочешь, скотина? Да я тебя… Да я тебе… Да я тобой…

В общем, ситуация более или менее прояснилась. Секретарша замахала руками, показывая, что всем лучше разойтись до нового вызова. Все с удовольствием этой рекомендации последовали. Из приемной выходили, стараясь друг на друга не глядеть. Игорь заскочил на минутку и находящийся по соседству кабинет начальника снабжения, чтобы узнать про свою очередную заявку, а когда выходил, чуть не столкнулся с только что вышедшей из директорского кабинета жертвой разноса. У того вид был такой, что казалось, будто обещанный инсульт и впрямь не за горами. Впрочем, обошлось. Правда, Директор еще два месяца того в упор не замечал и впридачу, не только его самого, но и всех его сотрудников на текущий год снял со всех интересных командировок и конференций, но это уж были мелочи. Главное - жив мужик остался…

VII

Самого Игоря на первых порах все директорские выкрутасы затрагивали мало. Работа у него была в глубокой теории, так что возможности сорвать на ней какие-нибудь быстрые цветы удовольствия Директор пока не видел и держал всю игореву группу в качестве резерва Ставки. То есть условия для работы им обеспечивали, на всякие совещения и встречи периодически приглашали, но в личные контакты с Игорем Директор практически не вступал и общался с ним почти исключительно через секретаршу. Естественно - чем меньше личных контактов, тем труднее попасть впросак, чем Игорь и наслаждался, до поры до времени наблюдая за институтскими н, в первую очередь, директорскими нравами как бы со стороны. Но, увы, не все коту масленица. И в один прекрасный день Директор приехал из министерства с твердым пониманием того, что пора Институту показать и уровень чистой теории. Так что через пять минут Игорь был уже у него в кабинете и выслушивал указания на предмет того, что и как должно у него получиться в самом ближайшем будущем.

Пока указания эти носили общий характер, Игорь не возражал и даже согласительно кивал головой, про себя соображая, как надо построить работу на самом деле. Но беда в том, что путь от министерства до Института был неблизкий, и за сорок минут езды Директор успел у себя в голове сконструировать не только некую, с позволения сказать, плодотворную дебютную идею и даже такой ответ на нее, который, в его представлении, звучал красиво и интригующе для более высокого начальства - это бы еще полбеды! - но, впридачу, точные предначертания на предмет того, что именно Игорю и его людям предстоит делать и, главное, как должен выглядеть результат каждого этапа работы.

Это было худшее из того, что могло произойти. Если бы указания давались, что называется, "в принципе", то уж какие-нибудь приличные результаты Игорь бы всегда наработал. Но то, что требовал от него Директор конкретно, было полным бредом, и, если бы Игорь сейчас промолчал, а потом не смог бы представить требуемого, то Директор, который никогда не забывал своих поручений, впал бы в ярость с непредсказуемыми последствиями. Поэтому Игорь, твердо не хотевший ни инфаркта, ни инсульта, но так же твердо хотевший нормально работать, из двух зол решил выбрать меньшее и попытаться объяснить Директору, почему, нацеливаясь на нужный результат в принципе, в деталях, он, тем не менее, выполнить директорские указания не сможет.

До этого случая никаких сугубо научных рассуждений со стороны Директора ему слышать не приходилось - так, общий треп на ученых советах либо подготовленные кем-то из сотрудников доклады, по завершении которых для ответа на вопросы из зала указанием директорского пальца поднимались те, кто эти доклады и готовил - и, даже соглашаясь с тем, что Директор научных звезд с неба, вроде, и не хватает, он все же предполагал в нем более или менее твердое знание хотя бы институтской программы. Похоже было, однако, что он заблуждался. Чем больше он пытался объяснить, почему не представляется возможным выполнить то или иное начальственное указание, тем меньше понимал его Директор, а чем меньше понимал, том больше злился. Игорь попробовал свести свои рассуждения до уровня базовых понятий. Не помогало! Директор злился, настаивал и отказывался соглашаться с тем, что его такие чудные задумки вдруг не могут быть выполнены.

Впадавший в отчаяние Игорь смотрел на него с тупым удивлением - все-таки, директор, доктор наук, профессор и даже без пяти минут членкор, по его наивному мнению, хотя бы основное из того над чем директорствовал, должен был бы себе представлять. Наконец, не зная, чем еще можно объяснить невозможность экспериментального воплощения буйной Директорской мысли, он как можно убедительнее произнес:

- Ну, как Вам еще объяснить? Не получится так. Это просто закон природы такой!

Директор уставился на него с незамутненной яростью, ибо такое замечательное, на его взгляд, да еше и его личное предложение рассыпалось в прах перед наглым величием природы. И виноват был в этом никто, как именно Игорь. Потому как больно умничал. А Директор проигрывать не любил. И тогда он, как охотящаяся кобра, быстрым движением языка облизнул пересохшие от возмущения губы и тихо, но отчетливо прошипел:

- Е…л я законы природы! Велю, так сделаешь!

Немая сцена. Занавес. Надо было работать дальше, стараясь уцелеть на узком пространстве между Сциллой законов природы и Харибдой полагающего, что он находится выше каких-то жалких природных установлений, Директора, и понимая, как трудно будет в этом преуспеть. Но пути назад уже не было. Во всяком случае, в обозримом будущем. Вот после этого и началась настоящая игорева работа…

Copyright © Владимир Торчилин

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?