Независимый бостонский альманах

ИНСТИТУТ

04-02-2005


Продолжение. Начало в № 406 за 19 декабря 2004г.

[Повесть в историях]

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ. БОРЬБА ТИТАНОВ

I

 

Слухи о том, что в Институте появляется в качестве нового завлаба никому не известный Борис Глебович Знаменский, прокатились еще задолго то того, как там увидели его самого. Принес их в институт один из завлабов, Петя Елизарский, который вообще все и всегда узнавал самым первым, мистическим образом сгущая распыленные в воздухе информационные флюиды и преобразуя их в конкретные и, как правило, оказывавшиеся если уж и не совсем верными, то очень близкими к правде, сведения. Вот и тогда в столовой он подсел к столику, за которым уже сидели три завлаба из тех, с которыми он был на короткой ноге, включая и Игоря, и спросил:

- Послушайте, мужики, вы про такого Знаменского из Киева ничего не слышали?

Никто не слышал, но все полюбопытствовали, о ком, собственно, вдет речь и с чего это Петя им интересуется. На работу что ли хочет брать?

- Да нет, - несколько озадаченно протянул Петя - тут вообще вся история какая-то странная. Вчера вечером мне домой позвонил один мужик из Киева. Я его, вообще-то, еле знаю - так, пару раз на конференциях разговаривали - а тут прямо домой звонит, да еще часов в одиннадцать вечера. Где он только мой телефон раздобыл? И не успел, "здравствуй" сказать, как тут же спрашивает, правда ли, что к нам в Институт завлабом приходит какой-то Знаменский? Я ему говорю, что ничего такого не слышал, но с другой стороны, Институт большой, и если его по далекой специальности берут, то до меня вполне могло и не дойти. Хоть мы, вроде, и должны новые лаборатории на Ученом Совете обсуждать, но Директор, если у него свои соображения, а с Боссом все согласовано, на все эти Советы кладет с прибором и берет, кого хочет. А что такого-то, спрашиваю. Он мне и говорит, что его просили у меня узнать про это ребята из того института, где Знаменский сейчас работает. Они, говорит, просто трясутся от радостного превкушения, что наконец от такого редкого говнюка избавятся. А то он их всех достал своим исключительно вонючим характером и непрерывным стукачеством по начальству. Боятся только, как бы известие о его уходе липой не оказалось. Представляете, как надо было всех допечь, чтобы через полузнакомого человека начать узнавать, да еще ему - мне, то есть, - изливаться, какой это засранец? Вот я и подумал, что если и впрямь такого индивида к нам берут, то чем заниматься и чего он тут мутить начнет? Ведь после его киевского институтика в нашем котле ему возможностей будет - хоть отбавляй. Может его как раз и берут в качестве щуки, чтобы мы, караси, не дремали. При наших порядках все возможно. Ну, ладно, раз вы не знаете, доем, да пойду к себе.

Остальные мрачно промолчали, как бы выражая этим поддержку печальному выводу Пети, что у них, действительно, все возможно. Жизнь этот вывод тоже оспаривать не стала, и не прошло и месяца, как на очередном заседании Ученого Совета Института Игорь вкупе с другими членами с удивлением услышал как бы между делом сделанное объявление Директора, что он решил создать в Институте новую лабораторию и даже уже подобрал на эту должность достойного кандидата, а именно Бориса Глебовича Знаменского, который до того заведовал похожей лабораторией в одном из научных заведений славного города Киева, но способен на большее, так что в Москве ему самое место. Такими мелочами как обсуждение создания нового подразделения, проведение конкурса на заполнение вакантных научных должностей в этом самом новом подразделении, включая и должность самого завлаба, и уж, тем более, получение московской прописки для бывшего киевлянина, почтенным членам Ученого Совета головы себе забивать не надо, несколько все уже согласовано сначала с Генеральным, а потом и с министерством, конкурсная комиссия Центра дала добро на зачисление Знаменского, в виде исключения и в связи с особой важностью его предполагаемых работ, без предварительного объявления в газетах и без конкурса, да и московскую прописку ему Генеральный уже пробил через свои каналы. Так что от присутствующих требуется только проголосовать и быстренько переходить к действительно важным делам типа заслушивания аспирантских отчетов и предзашит.

Народ, естественно, сидел как оплеванный, поскольку налицо было совершенно демонстративное и, в некотором даже смысле, издевательское прен

ебрежение даже тем минимумом научной демократии, который еще умудрялись сохранять в условиях развитого социализма научные учреждения тила их Института. Но, с другой стороны, никого впрямую вся эта история не затрагивала, поскольку ни от кого его собственного направления или его собственного подразделения не забирали, судя по названию предполагаемой лаборатории, ни с кем из имеющихся уже завлабов пришелец пересекаться был не должен, да и свободных помещений в Институте пока еще хватало. Пара-тройка особенно принципиальных повякала, не выходя, правда, за пределы разумного, на предмет того, что надо бы, все-таки, такие дела сначала обсуждать всем научным миром - для того, собственно, и существуют ученые советы, а при голосовании даже воздержалась. Но, естественно, предложение Директора прошло. Все стали ждать появления нового персонажа, продолжая при этом оживленно дискутировать возможные ответы на два вопроса: во-первых, зачем это этот новенький так понадобился Директору, что тот его аж из Киева перетаскивает (справделивости ради, надо заметить, что в научную значимость этого действия никто не поверил - так убого звучала обозначенная Директором тематика), а во-вторых, что у них может начать творить этот Знаменский, о котором так плохо отзываются его кивевские коллеги. Все, однако, понимали, что с течением времени, так или иначе, но все выяснится.

II

Долго ждать не пришлось. Прямо на следующем же заседании Ученого Совета Директор появился в сопровождении седоватого круглолицего джентльмена среднего роста и комплекции с исключительно подвижной талией, прижатыми к носу мутными голубыми глазками, утиным носиком, дробным румянцем на несколько вислых щеках и, притом, в не слишком типичной для лабораторной братии сильно элегантной тройке и при галстуке. Директор тут же представил его присутствующим в качестве того самого Бориса Глебовича, назначение которого все присутствующие совсем недавно единодушно и горячо одобрили. Новый коллега пронзительным бабьим голосом проверещал нечто о том, какая большая честь выпала ему в виде попадания в такое замечательное научное сообщество как их Институт, и опустился на кресло в первом ряду выгнувшись торсом в направлении Директора и устремив в том же самом, естественно, направлении свое личико. Впечатление было однозначно пренаскудпейшее. Тем более, что истинная причина появления Знаменского в Институте - а в том, что такая причина безусловно ненаучного плана непременно должна была наличествовать, зная своего Директора и его привычку составлять долгосрочные сценарии на самые разные жизненные случаи и ситуации, никто и на секунду не усомнился - пока еще оставалась в полном тумане. Впрочем, ньютоновские биномы в обыденной жизни - а что может быть более обыденного, чем работа пусть даже и несколько привилегированного, но, в общем-то, вполне обычного научного Института? - встречаются не так уж и часто, так что, хотя официально вслух ничего и не произносилось, ситуация с течением времени прояснилась. Правда, до того, как она начала проясняться, произошло несколько пусть и растянутых во времени, но взаимосвязанных событий. Во-первых, Знаменскому создали лабораторию. Уже по тому, как она создавалась, было ясно, что никаких серьезных научных прорывов от пришельца начальство не ожидает, ибо под его начало собрали всех беспризорных сотрудников, оставшихся от разнообразных и по тем или иным причинам недолго просуществовавших в Иституте и давно исчезнувших подразделений. Представителей этой беспризорщины, никак не связанных между собой научной тематикой, объединяло только что, за бесподнадзорные месяцы или даже годы от нормальной научной работы они отвыкли совершенно, и создать из них функциональное целое мог бы только действтельно большой ученый с твердым характером и железной волей либо - совсем наоборот - некий маг и волшебник. Ни на одного, ни на другого Знаменский не гляделся, так что методом исключения можно было догадаться, что Борик, как быстро начали за глаза называть Знаменского в Институте, нужен зачем-то еще. Впрочем, сам новый завлаб относительно своего научного потенциала придерживался, похоже, совершенно другого мнения и, нахватав от своих новообретенных сотрудников каких попало данных, начал многословно пересказывать их на Ученых Советах, призывал всех пристутствуюших отметить, как бурно под его началом заработала лаборатория. Народ бесился, но слушал, ибо деваться было некуда. Во-вторых, Борик оказался большим общственником. Не прошло и пары месяцев с момента его появления, как он оказался членом профкома, а еще парой месяцев позже объявился студентом вечернего университета марксизма-ленинизма и был кооптирован в общецентровское партбюро в качестве представителя их Института. Вот тут недостающий кирпичик в здание гипотезы о грядушем предназначении Знаменского в Институте принес всеведущий Петя Елизарский. Именно от него заинтересованные лица с интересом узнали, что днями Генеральному вежливо намекнули из райкома КПСС по поводу того, что наука в его Центре не находится под достаточным партийным руководством, и в теоретическом Институте нет даже собственной парторганизации. В ответ на его логичное замечание о том, что в Институте-то и членов партии кот наплакал, почему они и входят в общецентровскую организшацию, которую он лично и контролирует, ему опять же вежливо порекомендовали усилить партийную прослойку, приняв на работу несколько членов КПСС, и не обязательно ученых, раз у них так напряженно с членством, а хоть, к примеру, монтеров или шоферов, и, доведя числененость партийного народа в Институте до положенного минимума, создать там собственную парторганизацию, поставив в ее главе достойнейшего из достойных. Генеральный, естественно, пообещал.

- Мужики, - пророчествовал Петя - гадом буду, если не Борику быть у нас в Институте партбоссом! Для того и выписали в Москву на повышение, чтобы верно служил. Ясно было, что именно так события и будут развиваться. Ведь и Директор и Генеральный люди тертые и предсказывают на пять ходов вперед. А что он говно такое, так и это в план входит - именно его руками будут нам все положенные перекрывания кислорода и другие пакости делать, а ему еще и в радость будет... Помяните мое слово!

Гадом Пете стать не пришлось, поскольку все развивалось точно по предсказанному им сценарию. Для начала Директор на паре Ученых Советов посетовал на то, что в Институте мало коммунистов, а посему в смысле партийном он, Институт, как бы даже и не самостоятелен, а подчиняется партбюро центра, в котором заправляют чистые прикладники и вообще технический и даже вспомогательный персонал, а где им понять проблемы высокой науки, если даже характеристики на загранкомандировки они каждый раз с таким скрипом подписывают, что любое сотрудничество под удар поставить могут, чего уж там о долгосрочном планировании исследований с ними говорить!

Трудно, конечно, было сказать, сколько на самом леле было правды в сетованиях Директора. Скорее всего, все необходимые характеристики там подписывали без звука, понимая, что раз Директор кого-то к выезду рекомендует, то значит с Генеральным это дело полностью согласовано, так чего зря вопросы задавать - себе на голову. Но на всякий случай аудитория насторожилась. А вот заведи мы собственное партбюро, продолжал разъяснительную работу Директор, так сами все бы и подписывали. Одна беда - не хватает в Институте партийной прослойки, чтобы собственную организацию создать, а откуда без организации партбюро? А вот если нанять, хотя бы и техперсонала, но чтобы с нужным членством, так всего-то надо к уже имеющимся в Институте особо сознательным человек пять добавить - и дело в шляпе, то есть сразу сами себе хозяева. Поскольку присутствующие научники поняли из слов Директора, что их никто силком загонять в ряды КПСС не будет, тем более, что интеллигенцию в рабоче-крестьянских райкомах вообще не слишком жаловали, справедливо подозревая в ней элемент ненадежный и разрушительный, то против идеи Директора обзавестись партячейкой за чей-то другой счет возражать и не стали, а, более того, пообещали при всех новых наймах техперсонала или обслуги обращать особое внимание на графу "партийность", чтобы, не дай Бог, ненароком не упустить нужных людей.

Короче говоря, все шло по плану, и уже через пару месяцев в Институте было ровно столько коммунистов, сколько требовалось для официального создания собственной парторганизации и, соответственно, институтского партбюро. На первом же организационном собрании, как и предсказывал мудрый Петя, Директор лично предложил в секретари Знаменского. Поскольку всем было решительно наплевать, то его, естественно, и выбрали. Дальнейшее тоже за рамки стандартных ситуаций не выходило. Дело заключалось в том, что Директор в разумной поначалу погоне за научным потенциалом азартно перешел границы разумного и набрал много людей действительно толковых и работящих, а потому и достаточно независимых. Тем более, что некоторые из них происходили из Университета или из институтов Академии Наук, где общая атмосфера была посвободнее, да и неортодоксальность мнений до некоторой степени даже поощрялась, и свои дурные, на взгляд Директора, привычки упорно сохраняли и в стенах вверенного ему Института. Руководить или, точнее, управлять ими посредством крика и хамства было, конечно, можно, но не очень легко и даже не очень желательно, поскольку Директору хотелось по многим соображениям носить репутацию либерала и, наоборот, вовсе не хотелось, чтобы информация о его методах руководства через сохранившиеся у его нынешних сотрудников связи попала в круг высшего академического начальства и повредила его многочисленным связанным с этим начальством планам. Так что, скажем, даже сорвать защиту или похерить загранкомандировку какому-нибудь зарвавшемуся умнику большого труда, конечно, не составляло, но последствия могло вызвать нежелательные. Вот тут-то и пригодилось вновь созданное институтское партбюро и, главное, его секретарь Борис Глебович Знаменский. Именно на него переложил Директор приятную, но хлопотную обязанность делать пакости людям, чем-то там Директору не угодившим. Именно Борик мог от имени партбюро отказаться подписать выездную характеристику, мотивируя это недостаточной политической зрелостью индивида, или на том же основании и от того же имени порекомендовать Ученому Совету повременить с защитой чьей-то диссертации, или даже отказаться завизировать ходатайство о предоставлении жилплощади в связи с малой активностью соискателя жилья на ленинских субботниках. Естественно, что никогда это не было его личным мнением или несанкционированной инициативой - все инструкции предварительно получались от Директора, в кабинете которого он теперь проводил долгие часы. А у Директора появилась заботливо выпестованная им самим возможность с одной стороны немеряно гадить тем, нагадить кому он считал нужным, а с другой стороны - наряду с этим еще и выражать жертве сочувствие и даже готовность помочь, если бы что-то можно было поделать с мнением такой важной и, заметьте, независимой инстанции как партбюро. Некоторые из молодых или чрезмерно наивных - кого только не водилось в те времена в институтских коридорах! - вполне ему верили и отчасти даже способствовали возникновению легенды о добром и справедливом Директоре, которому подлый секретарь партбюро мешает быть добряком и демократом. А Знаменский, естественно, был горд доверием, гадил людям не за страх, а за совесть и, впридачу, получал от всего этого немалое удовольствие. Тем более, что с его превращением в фигуру политическую интересоваться наукой, которая, якобы, делаласъ у него в лаборатории, стало практически дурным тоном. В общем, идиллия!

III

Впрочем, иногда у некоторых, особенно, из тех, кто по каким-то своим соображениям (как показывала жизнь, далеко не всегда верным) чувствовал себя в Институте достаточно уверенно, терпение вкупе с осторожностью отказывали, и они на приколы Знаменского огрызались. По большей части все эти огрызания происходили, так сказать, вдали от обезумевшей толпы, и Институт узнавал о них косвенным путем - по тому, что парткомы, профкомы и пресловутые треугольники вдруг ополчались на какого-то индиниддума и планомерно доставали его всеми возможными и невозможными способами до тех пор, пока он не подыскивал себе другого места работы, если в его поведении продолжала преобладать горделивая независимость, ни разу не оставшаяся безнаказанной, или, напротив, не приносил повинную, с помощью разнообразных исторических аналогий рассудив, что Париж безусловно стоит мессы, а возможность работать в таком богатом и удобном месте должна неизбежно оплачиваться некоторой потерей брезгливости. О том, что принято было второе решение, в Институте узнавали по тому, как неожиданно прекращалась вокруг сего индивидуума неприятная возня, а имя его вновь в самом уважительном контексте начинало поминаться на Ученых Советах, а порой даже и самим Боссом. Но иногда возникали более сложные коллизии, в которых Знаменскому не всегда удавалось брать верх, так что потом, когда кое-что просачивалось, все-таки, на поверхность, Институт еще долго обсуждал произошедшее, наслаждаясь тем, как Знаменского умыли. Правда, необходимым условием такого просачивания являлось наличие при столкновении каких-нибудь третьих лиц, чтобы, так сказать, объективизировать информацию.

Именно так и случилось при небольшом, но впечатляющем скандальчике, который произошел у Знаменского с институтским профессором Львовым, который, вроде бы даже имел какое-то родственное к тому самому князю Львову, что был в бурное предреволюционное время одним из премьеров Временного правительства (во всяком случае, именно этим фактом институтские говоруны объясняли горделивую осанку, хорошие манеры и некоторое грассирование профессора). Сам Львов на эту тему не высказывался, но все равно был в институте фигурой довольно заметной. К тому же, заведовал он хорошей лабораторией и науку делал с толком. Собственно, его толковость и явилась причиной всего остального. Дело в том, что в конце 70-х советские ученые стали ездить за границу (разумеется, по всяким научным поводам, а не зачем-нибудь еще) все чаще. Вот и Львову от зарубежных коллег, знавших и, по-видимому, ценивших его работы, косяком пошли приглашения на разнообразные конференции. И все бы ничего, если бы не Знаменский. Поскольку на характеристике, требовавшейся для оформления поездок, положена была его подпись, то он мог выкомаривать что угодно. В случае со Львовым, научным успехам которого он с полной очевидностью дико завидовал, он начал жужжать институтскому и райкомовскому начальству в уши, что происхождения профессор Львов сомнительного - если и не родственник князя, то, судя по фамилии, вполне может оказаться и каким-нибудь замаскированным евреем - а вот членом КПСС не является. Вот если бы являлся, то одно вполне уравновесило бы другое, а так - увольте, слишком много риска. Естественно, подействовало, и все поездки Львова зарубались на корню. Времена, однако, были не в пример либеральнее, чем за 10 лет до того, и Львов начал открыто возмущаться и даже требовать объяснений. Хотя он, разумеется, все отлично понимал и сам, но хотел заставить претензии к нему зазвучать открыто. Номер, однако, не прошел, и объяснений ему, конечно, никаких не дали, свалив все на вышестоящие инстанции и настоятельно порекомендовав вступить в партию. Такая мысль Львову, который уже подтягивался к полтиннику, общественником не был и знал, что из других институтов с достаточной легкостью выезжают и беспартийные, особенно, относящиеся к его уже потерянному для партобработки поколению, никогда в голову не приходила. Но ему быстро растолковали, что их Институт на особом счету и должен всем другим давать его очков вперед. Как именно его членство в КПСС должно помочь набрать эти заветные 100 очков, Львов не понимал, но вот что его загнали в угол, уловил быстро.

В результате, с безразличием истинного аристократа, закаленного, к тому же, длительным пребыванием в горниле советского государственного устройства, он написал заявление с просьбой о приеме, где он несколько иронически соорудил фразу о том, как он уверен, что пребывание в рядах партии поможет ему успешнее двигать вперед советскую науку, но его иронии никто не заметил или же партайгеноссе уже привыкли на такие мелкие шпильки внимания не обращать, довольствуясь тем, чтокак свинья ни верещала, а под нож улеглась. Таким образом Львов присоединился к партийной прослойке, а Знаменский, очень довольный тем, как ловко его унизил и заставил сделать вещь для себя несомненно неприятную, тут же подписал ему характеристику на выезд для участия в очередной конференции.

Дело, однако, этим не закончилось, ибо вступление Львова с славные ряды создало для начальников этих рядов новую и совершенно непредвиденную проблему. Неожиданно для всех, но в полном соответствии с уставом КПСС, Львов стал платить партийные взносы не только со своей профессорской зарплаты, но и вообще со всех своих доходов, которых у него хватало - он писал книги и обзоры, издавал монографии за границей, много оппонировал, входил в какие-то там редколлегии и редсоветы, в общем, с миру по нитке, но набиралось не только на рубашку, но и на приличный костюмчик. А он со всего платил и в ответ на все удивления в открытую комментировал ситуацию примерно так:

- Если уж я в такое дело влез, чтобы мне нормально работать можно было, то из этого еще не следует, что их мораль мне подходит, и я буду жульничать по мелочам, как у них принято. По крайней мере, свое обязательство я выполнять буду - раз уж обещал платить им по три процента со всех доходов, то со всех и буду, и пусть они моими деньгами задавятся!

И платил. Чем неизменно раздражал институтских официальных лиц, которые к своим незарплатным доходам относились исключительно трепетно и не желали отстегивать из них ни копейки. Один из парткомовских чинов даже довольно серьезно влип, когда решил не платить партвзносов с гонорара, полученного за изданную книгу, план которой утверждался на институтском же Ученом Совете. Естественно, кто-то (многие полагали, что именно Знаменский) немедленно накатал в райком анонимку, которую быстро проверили и убедились в ее правильности. Скаредного писаку хватанули, было, за ушко и даже хотели примерно наказать другим в назидание, но Босс, которому негативная шумиха вокруг Института была вовсе ни к чему, разобрался с райкомом по своим каналам, так что провинившийся отделался личным покаянием, заверениями в том, что только исключительная занятость делами на благо социалистической Родины не позволила ему вовремя занести положенные деньги в партком, и, конечно, немедленной выплатой утаенного. Но в данном случае он просто зарвался, поскольку о выходе книги знали в Институте все, кому положено, как и то, что за книги принято платить. В случаях же менее очевидных, типа консультаций на стороне, редактирования через подставных лиц какой-нибудь переводной монографии и тому подобного, ни о каких партвзносах речь и не заходила. Так что демонстративная, в соответствии с Уставом, обязательность Львова на нервы партийного институтского начальства действовала сильно.

Естественно, что партийная прослойка разнообразных низовых служб, которая, кроме не Бог весть какой великой зарплаты, в качестве дохода имела разве что бутылку за починенную соседу раковину - а как с бутылки партвзносы платить, было настолько неясно, что даже мысль об эгом в голову никому не приходила, по поводу партийно-финансовых коллизий в верхах даже понятия не имела. Но вот сами верхи нервничали, тем более, что не упускавший случая помутить воду Знаменский, пару раз в присутствии Директора и его замов как бы ненароком посетовал на то, что вот проверяют в райкоме партии институтские ведомости по уплате взносов, проверяют, да могут и поинтересоваться, как так получается, что у рядового профессора доходы куда больше штатной зарплаты, да еще и скачут от месяца в месяц, а у всех остальных стоят, как влитые. И как тогда объясняться?

В верхах опасения Знаменского целиком и полностью разделили, в связи с чем, по слухам, и собрали небольшое совещание особо доверенных лиц, чтобы решить, как быть. К консенсусу пришли довольно быстро - раз уж получается так, что этого идиота сделать нормальным не получается, то надо хотя бы подсократить его доходы. Это представлялось вполне реальным, поскольку для многих платных обязанностей и соместительств требовалось официальное разрешение дирекции, а его вполне можно было и не давать. Но проблема заключалась в том, что в свое время никто как-то не удосужился заархивировать все выданные Львову разрешения, и где теперь надо было создавать ему трудности, оставалось совершенно неясным. Выяснить источники трудовых доходов Львова поручили все тому же Знаменскому, а по выяснении решено было действовать в зависимости от обстоятельств, хотя общая стратегия вопросов не вызывала.

Далее события развивались стремительно. Знаменский, который, в полное нарушение всяких партийно-финансовых правил, давным-давно перепоручил сбор взносов какой-то из своих многочисленных лаборанток, именно ее и попросил при очередной уплате поинтересоваться у Львова под предлогом каких-то статистических надобностей об источниках его благосостояния, а затем осведомить самого Знаменского о результатах выяснений. Он, правда, не принял во внимание тот факт (а, может быть, он его и не осознавал), что его самого даже собственные сотрудники, включая и лаборанток, терпеть не могут, тогда как Львова, если и не любят, то уж, во всяком случае, уважают. Вот эта самая лаборантка немедленно и проинформировала Львова, что Знаменский, а, стало быть, и институтское начальство проявляют повышенный интерес к львовским доходам. Львов, который отлично знал, как его платежная аккуратность раздражает вышестоящих товарищей, и человеком был, как уже сказано, умным, все понял с полуслова. Почему и попросил лаборантку сказать Знаменскому, что она, дескать, все спросила, как было велено, но в ответ ей было сказано, что насчет уплаты партвзносов со всех доходов в Уставе КПСС сказано однозначно, а вот о том, что платящий должен еше информировать о структуре своих заработков, нет ни слова, так что если кому интересно, то пусть найдет законную основу для выяснения таких деликатных вопросов, тогда можно и поговорить. Но хоть головастый Львов и выкрутился, он прекрасно понимал, что в покое его не оставят, и надо искать какие-то средства для нейтрализации не в меру любознательного секретаря парткома.

Долго их искать не пришлось, поскольку Знаменский подставился сам. После того, как лаборантка передала ему надиктованный Львовым ответ, он, огорченный тем, что его такой простой и, на первый взгляд, надежный план не сработал, решил - хоть это было для него и нехарактерно - пойти напролом. Такая возможность представилась ему очень скоро, буквально на следующий день после выдачи ближайшей зарплаты, когда в кабинет парткома, куда на три следующие за получкой дня, предназначавшиеся для сбора взносов, переселялась с ведомостью и печатью "Уплачено" та самая лаборантка, потянулся со своими кровными народ, и даже образовалась некоторая очередь, в которой одновременно оказались и Львов - он был к столу с ведомостью поближе, и Знаменский, который стоял человека на четыре подальше. Когда подошла очередь Львова, чья профессорско-завлабовская зарплата составляла твердые пятьсот, он, протягивая сборщице деньги, своим хорошо поставленным лекторским голосом громко проговорил:

- Так, Ниночка, запишите, пожалуйста в свой квиток, что мой доход за истекший месяц составил девятьсот пятьдесят рублей, в связи с чем я уплачиваю положенные три процента в виде двадцати восьми с полтиной. Сдачи готовить не надо, поскольку мелочь прикладываю.

В этот момент и возник Знаменский, который, вроде бы даже ни к кому не обращаясь и закатив круглые голубые глазки к потолку, своим паскудным голоском проверещал примерно следующее:

- Вот ведь как интересно получается, везет же некоторым людям - приносят взносы с тысячных доходов куда выше своей зарплаты и, вроде бы, так и надо. Как только они устраиваются?

Переговарившаяся вполголоса очередь, слова Знаменского услышала и, поняв что относятся они к кому-то из здесь присутствующих - о ситуации, возникшей вокруг Львова, было известно далеко не всем - притихла, ожидая дальнейшего развития событий. Естественно, смысл реплики Знаменского понял и Львов, которые неторопливо повернулся к говорившему, внимательно посмотрел на него подчеркнуто высокомерным и даже отчасти брезгливым взглядом и с оскорбительной вежливостью заговорил:

- Как я понимаю, Борис Глебович, ваша реплика направлена в мой адрес, поскольку больше ни за кем из платящих я тысячных доходов не замечаю, как, впрочем, и заметного превышения доходов над институтским окладом жалованья. Отчасти я ваше любопытство могу удовлетворить. Но только отчасти. Во-первых, все мои доходы совершенно легальны и способы их получения не входят ни в какое противоречие с выполнением моих профессиональных обязанностей здесь в институте. Да и было бы странно, если бы у ученого моего уровня дополнительных доходов не было. Знания, видите ли, штука довольно ценная. А во-вторых, как вам должно быть хорошо известно, устав партии, членами который мы с вами оба являемся, требует ежемесячной уплаты членских взносов не только с зарплаты, но со всей суммы доходов, включая, скажем, выигрыш на бегах или неожиданное наследство. Вот я в соответствии с уставом, который, как и вы, обязался выполнять, именно так и поступаю. Что же касается детальной структуры и точных источников моих доходов, которые, как я понимаю, вызывают ваше бдительное любопытство, то не думаю, что я должен вам в этом отчитываться, хотя, если понадобится, то я безусловно такой отчет могу предоставить с легкостью. Но поскольку я хотя бы отчасти удовлетворил ваше любопытство, то, может быть, вы не сочтете за труд несколько удовлетворить и мое?

С этими словами Львов довольно бесцеремонно вынул из-под руки лаборантки всю пачку ведомостей за последние полгода-год, быстро пролистал их, и, закончив ознакомление с бумагами и вернув их на место, продолжил в установившейся в комнате абсолютной тишине:

- А вопрос у меня вот какой. Вот сейчас я просмотрел все ведомости за последний примерно год и обнаружил, что вы из раза в раз платите взносы точно с той зарплаты, которая вам в институте начисляется как профессору и заведующему лабораторией, то есть с пятисот рублей в месяц. Как же так? Ведь такого крупного ученого, каким вы, по крайней мере, по вашим словам, являетесь, неизбежно должны приглашать оппонировать кандидатские и докторские диссертации, что-то там писать, переводить или редактировать, и подобные обязанности составляют необходимую часть научной активности любого сколь-нибудъ заметного ученого. А за все это положены хоть и незначительные, но гонорары, которые естественным образом ваш месячный доход должны увеличивать. Не думаю, что вы все подобные выплаты переводите, скажем, в фонд Мира, поскольку о таком факте вы постарались бы сообщить всем и каждому, да и проверить это нетрудно. И тогда, Борис Глебович, одно из двух - или, если вас и впрямь ни в какие оппоненты не зовут и никаких обзоров, брошюр и рецензий писать не предлагают, то значит ваш профессиональный уровень научная общественность оценивает настолько низко, что мне вообще непонятно, чем вы тут, собственно, занимаетесь. Или же, если дело обстоит совершенно не так, и вы, голубчик, буквально нарасхват в качестве оппонента и автора, то значит вы просто утаиваете от взносов некоторую и, может быть даже, заметную часть своего дохода, то есть являетесь просто нечестным человеком и злостным нарушителем партийной дисциплины. Что вам самому кажется более соответствующим действительности - бездарь или жулик?

Тишина в комнате даже как-то закаменела. В сторону Знаменского все просто боялись посмотреть. Да, впрочем, и смотреть бы долго не пришлось, поскольку Знаменский буквально вылетел из помещения, хлопнув, естественно, дверью. Когда его топот затих в глубине коридора, Львов назидательно сказал как бы одной только сборщице:

- Вот видите, Ниночка, к каким непрятным результатам может привести бестактный вопрос, да, к тому же, невовремя и заданный. Учитесь свое любопытство сдерживать, если, конечно, оно не связано с вашей научной работой.

И тоже вышел. Спокойно и без хлопанья дверями. Естественно, об этом чудном диалоге к концу дня знал уже весь институт. Но вот ни одного выезда за рубеж Львову не утвердили в течение всего времени, пока Знаменский был, так сказать, при исполнении.

IV

Разумеется, Знаменский не был бы самим собой, если бы по истечении какого-то срока - лет, примерно, полутора-двух - ни решил, что за его беспорочную службу ему уже положена соответствующая награда. А поскольку он службу свою ценил высоко, то и на награду замахнулся приличную. Наиболее верный способ поддержать и повысить свое научное реноме в глазах окружающих он видел в шагании вверх по лестнице должностей и званий. Должности выше, чем его завлабская никто в Институте предложить ему не мог, поскольку следующим этажом была уже дирекция, а Директор сидел в своем кресле, как влитой (хотя, как позже выяснилось, не всем это было так уж стопроцентно ясно), и его заместители, лично им отобранные и подготовленные, тоже никуда не собирались. Тем более, что заместителей он вообще имел только по общим вопросам и по хозяйству, а в научном помощнике и вовсе не нуждался. Ибо повелевать законами природы на своем уровне их понимания он вполне мог и в одиночку, а если бы в замы по науке ему попал бы реальный ученый, то даже страшно подумать, к разглашению каких тайн это могло бы привести! Так что о должностном росте Знаменскому и думать не приходилось. А вот насчет званий - дело другое. Поэтому он решил податься в Академию Наук. Ну пусть даже и не академиком, так хотя бы членом-корреспонденом. Тоже неплохо. Главное любой ценой пробиться, а там... Как говорится, и худой поп повенчает, а хороший не разведет. Правда, надеяться на то, что вдруг возьмут, да и скажут, что вот, мол, Иван Александрович, давай иди департаментом управлять (то есть, становться членом-корреспондентом), ему не приходилось, и он это понимал. Так что строить свое благополучие, по крайней мере, на первом этапе, надо было собственными руками. И, решив, он стал ковать железо.

Следуя дипломатическому протоколу, он начал с Директора, который, хотя к тому времени сам уже некоторое время был членкором, вполне мог не слишком одобрительно отнестись к тому, что в Институте может появиться человек одинакового с ним ранга даже если всего по одному параметру. К тому же, если рядовым профессором Директор мог в любую минуту без малейших раздумий подтереться, то с членкором дело обстояло сложнее, ибо на его защиту, если что, вполне могли бы встать какие-то члены Академии, тем более, что недоброжелателей у Директора хватало. Знаменский все это понимал, почему на добрых две недели буквально прилип к Директору и даже как бы поселился у него в кабинете. Во всяком случае, кто бы за эти недели к Директору ни заходил, каждый видел скромно прилепившуюся в уголку роскошного кожаного дивана бабью фигуру Знаменского, и Директор даже не просил его выйти при появлении очередного посетителя. Что там говорил Директору Знаменский, никто, естественно, не слышал. Но догадаться было нетрудно. Поминал все то дерьмо, которое он по прямому директорскому поручению кушал в течение добрых двух лет и ни разу не поперхнулся. То есть, не подвел. А за такую преданность он просит поддержки и помощи.

Осада принесла свои плоды. За пару месяцев до назначенных на тот год выборов в Академию на очередном Ученом Совете Директор разразился длительной речью на предмет того, что успехи их Института явно недооцениваются ревнивыми руководителями академической науки, и основной причиной такого положения вещей является недостаточная преставленность Института в соответствующем отделении. Всех их только один Директор и представляет, а ему разорваться трудно, почему порой всякие важные решения, от которых можно было бы что-нибудь и урвать, если подсуетиться, принимаются в его отсутствие, так что все сотрудники Института своего, к сожалению, не добирают. Вот совсем недавно распределяли ассигнования по программе, в которую Институт несомненно вписывается, но поскольку в момент принятия окончательных решений он, Директор, был в Париже, то, естественно, получилось мимо денег. Далее делался логический вывод - если бы в Институте был еше один член Академии, то, чередуясь, они двое никогда и ничего не упустят, а польза будет всем. И кто лучше можег справиться с такой подстраховкой, чем Борис Глебович? Почему бы им, то есть Ученому Совету, не порекомендовать большому Совету всего Центра выдвинуть Знаменского кандидатом в членкоры, а уж там и сам Директор и, скорее всего, Босс постараются использовать все свое влияние для победы. И всем будет хорошо!

Знал ведь, змей, с какой стороны подойти. Скажи он, что Знаменского надо за научные заслуги выдвигать, так при всей прирученности Совет на уши бы встал, а голосование, между прочим, тайное. А так вроде как чисто политическая сделка получается - Институт Знаменского поддерживает, а тот потом будет сторожить, чтобы академические блага мимо Института не протекали. И поскольку внутри Института никто, даже если в глубине души и считал бы себя достойным Академии, без поддержки Директора все равно никаких шансов бы не имел, а, значит, и не мог рассматривать Знаменского как личного конкурента, то после недолгого обсуждения проголосовали вполне нормально - человек пятнадцать были за, а пара черных шаров в голосовательной урне только прибавляла веса выдвижению, ибо свидетельствовала о серьезном обсуждении, а у кого из людей врагов нет?

Следующим этапом было уламывание Босса. А Босса уломать было просто необходимо, поскольку без его одобрения и соваться было нечего. Впрочем, само по себе его "добро", было компонентом хотя и необходимым, но недостаточным, поскольку несмотря на все связи в самых верхах и в партийных органах (а, можег быть, именно потому - кто там академиков разберет), в самой Академии его влияние было не так уж чтобы очень велико, тем более, что и академиком-то он стал под сильным и длительным нажимом отдела науки ЦК. Но стал. И даже оброс с течением времени некоторыми связями. И теперь, если что, даже мог рассчитывать на поддержку нескольких коллег по отделению. Но чтобы своего человека провести в членкоры этого было недостаточно. Требовалось заручиться поддержкой еще нескольких отделенцев. Конечно, можно было все организовать по традиционному принципу "ты мне - я тебе", но еще вопрос, стал ли бы Босс одалживаться у кого (а отдача должна была быть серьезной) ради такого индивида, как Борис Глебович? Конечно, если бы о таком одолжении Босса стал бы просить только сам Знаменский, то вряд ли бы чего из эгого вышло, но на Босса они насели уже вдвоем - и Знаменский, и Директор.

В соответствии с бродившими по институту слухами, которые не миновали и Игоря, именно напор Директора и его многочисленные напоминания о том, как часто проворачивал Борик разнообразные грязноватые дела на благо администрации, включая и самого Босса - о качестве бориковой науки речь, естественно, даже и не заходила - и привели к тому, что Босс, пусть и без большой охоты, но кое с кем поговорить согласился. Этого было достаточно - надо было отдать Боссу должное: даже если обешал он что-нибудь и без большой охоты, то обещанное выполнял, как из пушки.

Впрочем, справедливости ради, следует сказать, что только на Директора и Босса Знаменский не полагался и разрабатывал и собственные операции поддержки. Поскольку сведения из боссовской секретарской сочились, то детали этих мелких операций становились известны в Институте довольно широко, в результате чего многие брезгливо посмеивались. Постоянно применяемой домашней заготовкой Борика была следующая. Отловив в академических коридорах какого-нибудь члена отделения, но которому ему предстояло избираться, особенно, если член этот был не москвичом, он быстренько представлялся, не упоминая пока что о своих планах, а исключительно ради того, чтобы сказать, как популярно имя встреченного в научных кругах и как давно высказывал желание познакомиться с ним и показать свой выдающийся центр их Босс, то есть Генеральный. Некоторые, конечно, слегка удивлялись, с чего бы это Боссу надо было с ними знакомиться, да еще приглашать смотреть свой Центр, но поскольку имя Босса в советской иерархии стояло очень высоко и известно было практически каждому, то перспектива вступить с ним в личные отношения, да еще по его собственной инициативе, казалась вполне прельстительной, так что все безусловно соглашались и только спрашивали на предмет когда и куда прибыть. Тут Знаменский говорил, что он все немедленно выяснит и сообщит, после чего стремглав несся к Боссу. Тому история подавалась в несколько иной интерпретации. Получалось, что вот только что встретил Борик своего хорошего знакомого членкора или академика оттуда-то и оттуда-то, и этот встреченный просто таки горит желанием посетить их знаменитый Центр и, особенно, лично познакомиться с Боссом, который такое чудо создал. У Босса это займет десять минут, поскольку ему только и надо, что принять посетителя в своем роскошном кабинете для пары теплых слов, а экскурсию по Центру проведет лично Борик, но зато слухи о внимательности Босса к членам Академии получат новое подтверждение и только прибавят ему популярности. Да и самому Знаменскому, как он скромно и честно признавался, посредничество в организации такой встречи принесет повышенное внимание со стороны предполагаемого визитера, а может быть, в результате, и лишний голос на выборах. Босс порой слегка морщился, но соглашался. Поскольку в процессе визита вопрос о том, от кого, собственно, исходил начальный импульс для организации этой встречи – от жаждущего познакомиться с Боссом визитера или от жаждущего познакомиться с визитером Босса, никогда не поднимался, то в результате оказывались довольны все. И ничего не подозревавший о механизме своего визита отделенец, посмотревший прекрасное заведение и лично поручкавшийся с умевшим быть исключительно обаятельным Боссом. И Босс, который пользу в таких контактах тоже видел, да, к тому же, начинал привыкать к мысли о том, что связи в академических кругах у Знаменского действительно большие, так что никто не сможет его упрекнуть в том, что он вмыливает в академические ряды какое-то никому не известное фуфло. И, естественно, сам Знаменский, который, провожая довольного гостя на выход, теперь уже находил возможным деликатно довести до его сведения свои избирательные планы, полагая, что тот, увидев степень его близости к Боссу, вполне может и поддержать. Так и шло. Народ посмеивался, Борик рыл землю.

Строенные усилия Босса, Директора и самого Знаменского принесли свои плоды. Примерно дней за десять до выборов Босс вызвал Знаменского вместе с Директором и, выйдя к ним в приемную, в присутствии нескольких находившихся в ней человек, от которых это известие и прокатилось по Центру и Институту, вполне довольным голосом сообщил им, что вопрос решен полностью и окончательно и что вместо нужных для избрания пятнадцати или шестнадцати отделенческих голосов у них в кармане девятнадцать гарантированных и еще пара-тройка с очень большой вероятностью, так что Знаменский может спать спокойно или, точнее, даже не спать, а заказывать зал для банкета. Знаменский благодарно поизвизался и был отпущен наслаждаться известием, а Директор последовал за Боссом в его кабинет для обсуждения каких-то текущих вопросов.

V

Произошедшее далее никаким разумным объяснениям не поддается. Неразумных высказывалось множество, но неразумные - они и есть неразумные. Остается только полагать, что дело временно съехало в область чистой психиатрии. То есть, что от столь удачного завершения своих хлопот - во всяком случае Знаменский полагал их практически завершенными - Борис Глебович скоропостижно сдвинулся. Может быть, и не очень надолго, но всерьез. Так сказать, дорвался Игнашка до бражки, крыша и поехала. Во всяком случае, такое толкование позволяет хоть как-то врубиться в ряд поступков Борика, кои последовали практически немедленно велел за ключевым заявлением Босса, что место в академическом синклите Знаменскому гарантировано. Забыв старую мудрость, что на посуле, что на стуле - посидишь, да и встанешь, Борик, вместо того, чтобы, как было ему рекомендовано, готовиться к банкету, начал свою совершенно неожиданную игру. И снова - почему он начал ее до, а не после выборов - остается загадкой, ответ на которую могли бы дать только Господь Бог и квалифицированные психиатры. Разве что со страстным чинопочитанием провинциала он полагал, что прилюдно сделанное заявление Босса дает стопроцентную гарантию его успеха. Если так, то Борика подвело слабое знакомство с теорией вероятности, в соответствии с которой стопроцентную вероятность имеет только уже свершившееся событие. Но, как бы то ни было, налицо имеются только несомненные факты.

То есть, несомненными они стали с течением времени. А тогда никто не мог понять, что происходит, но буквально через три дня после памятного высказывания Босса в приемной, все почувствовали, что атмосфера вокруг Знаменского резко изменилась и происходит нечто непонятное. Первым это непонятное организовал в некое подобие информации всезнающий Петя Елизарский, который, столкнувшись с Игорем в корилоре, потянул его к ближайшему полоконнику и взволнованно зашептал:

- Сверни ушко крендельком и послушай. Ты знаешь, что Босс вдруг сменил милость на гнев и потребовал от Директора., чтобы Знаменский ни под каким видом не был избран? С чего вдруг, пока неясно, но похоже, что одуревший Борик еше до своего избрании решил Директора подсидеть. Теперь Директор как бес перед заутреней мечется, а до выборов всего неделя - попробуй тут человек десять переуговорить, когда их перед этим два месяца охмуряли именно за Знаменского голосовать! К тому же, Босс, похоже, сказал, что сам он идиотом выглядеть не желает и лично ни с кем говорить не будет. Так что Директор пусть как хочет, так и выкручивается, поскольку именно он всю историю затеял. А если не справится, то пусть на себя и пеняет! Слыхал про это чего-нибудь?

Игорь, в отличие от Пети, не слыхал и этого, в чем честно и сознался. Огорченный Петя побрел искать дополнительную информацию, а Игорь остался размышлять над услышанным. Поскольку лично его никакой поворот событий никоим видимым образом не касался, то размышлял он об этом недолго и переключился на что-то более актуальное. Но полностью отрешится от происходящего не удалось, поскольку слухи и разговоры множились и роились. Впрочем, окончательную картину произошедшего удалось восстановить только пост фактум, да и то полной уверенности в ее аутентичности ни у кого не было, хотя в общих чертах ее правильность сомнений не вызывала. Похоже, что дело происходило примерно следующим образом.

Чуть не на следующий день после того, как Босс сказал о членкорстве Знаменского как о решенной веши, Знаменский попросился к нему на личный прием. Это было странно само по себе, поскольку без согласия Директора прямые контакты его подчиненных с Боссом были просто немыслимы, а от Директора никакой информации не поступало. Заинтригованный Босс согласился и заперся со Знаменским минут на сорок. По истечении этого времени кабинет покинул вполне довольный Знаменский, а Босс вызвал в кабинет секретаршу. Как она потом рассказывала, был он в абсолютном и никогда не виденном ею бешенстве и потребовал немедленно найти хоть из-под земли и доставить к нему Директора. Директор был найден и доставлен. Теперь Босс заперся уже с ним. Обычно спокойный и сдержанный Босс на этот раз орал так, что кое-что доносилось и в приемную и позволяло сделать некоторые выводы по поводу происходящего. Именно эти первоначальные выводы боссовой секретарши, оказавшиеся впоследствии вполне справедливыми, и дали начало первой волне прокатившихся по Центру слухов о закатывающейся звезле Знаменского. Оказалось, что тот, оказавшись у Босса, немедленно взял быка за рога и изложил тому свои глобальные планы по переустройству Института.

Начал он с утверждения о том, что Директор ученый никакой и, несмотря на свое членкорство, никаким авторитетом в Академии и вообще у серьезных людей не пользуется. Справедливости ради, утверждение это отчасти было верным - над научными притязаниями Директора серьезные исследователи разве что в голос не смеялись, но, с другой стороны, его администраторские способности всеми признавались, как и умение налаживать связи и контакты, так что авторитета у него хватало. Наука самого Знаменского была не менее убога, но при этом столь же убоги были и его руководящие способности, если задача шла о чем-то большем, чем просто о делании кому-нибудь очередной пакости. Увы, сам он этого, похоже, не понимал, а посему упрямо гнул свою линию. Линия была прямой, как стрела. Он предлагал Боссу, чтобы тот сразу после, по боссовским же словам, предрешенного избрания Знаменского членкором заменил нынешнего Директора им, Знаменским, так что руководитель Института как был членкором, так членкором и останется, не понизив уровень этого заведения ни на минуту. Наука у Знаменского, в отличие от Директора, своя и хорошая, в его широких академических связях Босс сам имел возможность убедится, принимая визиты его многочисленных коллег и знакомых из научной элиты, а преданность свою лично Боссу, как и умение решать самые сложные институтские проблемы Знаменский успешно демонстрировал последние два года на посту секретаря институтского партбюро, полностью освободив Босса и Директора от необходимости делать вещи, которые им лично неприятны. Может ли быть у Института лучший глава? И он гарантирует, что при таком раскладе об Институте, а значит и о Центре, через пару лет весь мир заговорит как о цитадели самой выдающейся науки в Союзе. Директора же, который и не слишком умен, и недостаточно благодарен, и даже замечен несколько раз в недоброжелательных по отношению к Боссу высказываниях, можно оставить руководить каким-нибудь институтским отделом, или сделать замом Знаменского, или просто спихнуть куда-нибудь в другое место, чтобы не утяжелять институтскую атмосферу. Вот в таким, примерно, плане.

Босс выслушал планы и излияния, не моргнув и глазом. Более того, он вполне милым тоном поблагодарил Знаменского за лояльность и пообешал обдумать его соображения самым серьезным образом и уж, во всяком случае, держать их в полной конфиденциальности. Именно на этой точке счастливый Знаменский покинул его кабинет, а давший после этого волю своему бешенству Босс вызвал Директора и теперь орал на него. Из криков следовало, что Босс таких интриганов как Знаменский на дух не переносит, что сегодня они продадут Директора, а завтра его, Босса, что во всем виноват Директор, притащивший к нему этого своего подпердыша с академическими амбициями, что если Директор не может под боком разглядеть такое дерьмо, то действительно его способность руководить Институтом начинает вызывать сомнения, ну и так далее. Наиболее жесткой была постановляющая часть боссовского монолога. Он четко потребовал, чтобы усердный не по разуму Знаменский в Академию не прошел. Как это сделать - полностью на ответственности Директора, поскольку сам он позориться перед людьми не будет и переуговаривать никого не станет, хотя на изменение своей позиции ссылаться Директору разрешает. Если же Директор с поручением не справится, и через неделю Знаменский будет, все-таки, избран членкором, то Босс именно а соответствии с рекомендациями Знаменского и поступит, и Директор может сразу начать думать о другой работе. Ни много ни мало...

Конечно, вряд ли бы Босс стал на самом деле менять Директора на Знаменского. Сказано это было, скорее, в состоянии обшей ажитации и для вящего устрашения. Но Директор такие веши принимал очень даже всерьез, разумно рассуждая, что в деле, где на карту поставлены все жизненные планы, лучше перебдеть, чем недобдеть. Так что о его активности в течение остававшейся до выборов недели можно слагать легенды. Начал он с того, что собрал у себя тех из институтских руководителей подразделений, которые пользовались его относительным доверием. Абсолютным доверием, да еще на фоне истории со Знаменским, у него, естественно, не пользовался никто. Поскольку у каждого из них был хоть один знакомый членкор или академик из отделения, по которому предполагалось избрание Борика, то немедленная соответствующая обработка этих знакомых вменялась им в прямую служебную обязанность. Ссылки на то, что неудобно, что отношения недостаточно близки или знакомства недостаточно коротки, рассматривались как саботаж. Особо туго должно было придтись тем, кто форсу ради приписал себе более тесные связи с научными сливками, чем имел на самом деле, но тут им корить никого, кроме себя, не приходилось. Игоря чаша сия миновала, поскольку его университетский наставник числился в Академии по другому отделению. Впрочем и его, учитывая его общую влиятельность, все равно было велено ознакомить с ситуацией - вдруг сможет хоть кому нужное слово сказать. Остальным было указано со своих знакомых выборщиков не слезать, пока они не пообещают проголосовать против Знаменского. Сам Директор висел на телефонах, ежечасно куда-то отъезжал и, по слухам, даже дома появлялся заполночь. Даже в день голосования его еще видели хватавшим кого-то за руки и отводившим в сторонку на словечко прямо у входа в зал, где заседало отделение. Что он им говорил и что предлагал, не знал никто, но, судя по вполне довольному выражению его лица, дела продвигались неплохо.

Знаменский чувствовал, что вокруг него творится нечто непонятное и явно плохое, но понять толком ничего не мог. Босс и Директор его не принимали, ссылаясь на срочные дела именно в связи с надвигавшимся общим собранием Академии, а члены отделения, только что бывшие чуть что ни лучшими друзьями, начинали от него шарахаться, ничего при этом не объясняя. Тем не менее, он с радостным лицом терся в коридорах здания, где заседали отделения, и ждал объявления результатов голосования. Те, кто видел его лицо, когда было официально сообщено, что профессор Знаменский получил на два голоса меньше, чем было необходимо для избрания, говорили потом, что лучше бы они этого зрелища не видели никогда. Добрых пять избыточных голосов превратились в два недостающих самым мистическим образом! Впрочем, скорбь Борика компенсировалась неприкрытым восторгом все отдавшего для победы и в итоге победившего человека на лице Директора. Знаменский, севший, как говорится, в ящик по самый хрящик, кинулся выяснять, что произошло.

VI

После выборов выяснить, что именно случилось, оказалось куда проще, чем до выборов, так что уже через пару дней Борик располагал информацией, достаточной, чтобы понять, что Директор провел против него исключительно силы кампанию. И, можно сказать, прямо из рук выхватил заветное звание членкора. Совершенно обезумевший от всего произошедшего Знаменский оказался даже неспособным связать активность Директора и результаты голосования со своим разговором у Босса и отнес все это исключительно на счет директорской неблагодарности, зависти и интриганства. Поскольку итоги выборов изменить было нельзя, и поезд, как говорится, был уже ушедши, то он, совершенно оторвавшись от реальности, решил хотя бы поквитаться с Директором. Начал он, ни много ни мало, с пространной жалобы в партком Центра, текст которой уже на следующей день известен был каждому желающему полюбопытствовать.

Поверить в это трудно, особенно, учитывая общий склад характера и установившийся образ действий Знаменского, но, по-видимому, в результате такого невероятного фиаско - и неважно даже, что полная фетяска эта случилась исключительно по собственной его пакостной суетливости, которую он на тот момент как бы вычеркнул из сознания, приписав все свои беды выстроившемуся в его заколебавшемся сознании образу врага и ненавистника, то есть Директора - у него пропала способность даже в малейшей степени критически оценивать собственные действия. Но, как бы то ни было, в своем заявлении он написал буквально слелуюшее - дескать, он, Борис Глебович Знаменский, все годы своего пребывания в Институте верой и правдой служил трем богам родной Коммунистической партии, великой Советской науке и лично выдуюшемуся ученому и организатору Генеральному Директору. Ничего удивительного, что, видя его старание, преданность, скромность и немалые успехи, лично Генеральный не просто пообещал ему поддержку, но прямо таки гарантировал поступление в членкоры со всеми вытекающими отсюда последствиями, и такая перспектива вызвала практически всеобщую поддержку членов Отделения, которые твердо обещали ему свои голоса. И вот на фоне такого, можно сказать, исторического для всего Центра решения, Директор всего лишь Института бросил наглый вызов воле Генерального, а, стало быть, и всей партийной линии, и путем низких интриг и грязных сплетен сумел повлиять на некоторых членов Отделения, в результате чего необходимых для избрания голосов он, Знаменский, не добрал. А посему требует партком принять самые строгие меры к предателю, отступнику и ренегату. Вплоть, извините, до исключения из партии и снятия с поста. Если же мер принято не будет, то он обратится непосредственно в отдел науки ЦК КПСС. В том, что там его поймут правильно, он не сомневается, но как тогда будет выглядеть Центр?

В парткоме, естественно, полностью охренели как от полной бредовости всей ситуации, так и от полного отсустствия информации о том, что же происходило в действительности. Секретарь отправился к Боссу. Тот прочел заявление и вызвал к себе Знаменского и Директора. О чем они говорили в начальственном кабинете, так и осталось тайной за семью печатями, поскольку на этот раз голос никто не повышал, и секретарше не удалось расслышать ни слова. Но, как бы то ни было, Директор и Знаменский вышли от Босса с лицами исключительно серьезными, после чего Директор отправился в свой кабинет, а Знаменский двинулся прямым ходом в партком, где его уже ждал вызванный звонком боссовской секретарши дежурный. Там он потребовал назад свое заявление, оставив взамен записку, из которой следовало, что забираемое заявление было написано в результате неадекватного восприятия событий, вызванного переутомлением, а посему он просит считать его недействительным, и никаких претензий у него ни к кому нет, за исключением чуства огромной благодарности, что судьба дала ему возможность работать под началом таких замечательных ученых и коммунистов как Босс и Директор. Вслед за этим Знаменский на две недели забюллетенил.

Когда он снова появился в Институте, то оказался по каким-то делам и в приемной Директора, где целая группа вечно толокшихся там сотрудников могла наблюдать показательную сиену. Выглянувший на секунду из-за своей двери Директор заметил Борика, вышел в приемную, подошел к побледневшему Знаменскому, дружески положил ему руку на плечо и совершенно отеческим тоном сказал:

- Привет, Борис! Как самочувствие? Надеюсь, все в порядке? А то, если надо, не спеши, отдыхай, пока полностью в норму не придешь. И не думай ни о чем. Что было, то быльем поросло. Мало ли, на кого что порой накатывает. Разобрались, и славно. Работай, как работал. Мы еще вместе горы свернем. Да и выборы не последние. Если что нужно, дай знать. Будь здоров!

Короткий монолог отзвучал. Директор удалился. Никто из хорошо знавших Директора не сомневался после этого, что неприятности Знаменского еще только начинаются.

И действительно, не прошло и месяца после возвращения Знаменского с бюллетеня, как на очередном ученом совете Директор голосом, полным печали, довел до нашего сведения, что на его имя поступило письмо, подписанное всеми без исключения сотрудниками лаборатории профессора Знаменского, в котором они жалуются на нетерпимую атмосферу в лаборатории и на то, что поглощенный своими личными делами Борис Глебович не уделяет должного внимания научной работе. Они неоднократно говорили с ним на эту тему, но в ответ слышали только грубости и необоснованные упреки в собственной лени. В результате, поскольку увольняться из Института они не хотят, то вынуждены обратиться в дирекцию и в Ученый Совет с просьбой передать их ставки в другие лаборатории, где разрабатывается родственная тематика, оставляя выбор зтих лабораторий целиком на усмотрение именно дирекции и Ученого Совета. Знаменский, который, похоже, тоже понимал, что дешево отделаться ему вряд ли удастся, сидел как оплеванный, но без особого удивления на лице. Спорить или оправдываться он тоже не стал, согласившись, что за последнее время обстановка в лаборатории складывается не лучшим образом. Остальные завлабы, хотя особого уважения к работникам Знаменского и не питали, от лишних ставок тоже отказываться не стали, деловито рассуждая, что сотрудник-то может с течением времени и уволиться, а ставка останется навсегда. Так что лабораторию Знаменского растащили в пять минут. Интересно, однако, что, как выяснилось впоследствии, все ставки были переданы к соседям с повышением на одну ступень. Так что, если, к примеру, от Знаменского уходил подписавший коллективку лаборант, то в соседнюю лабораторию он нанимался уже старшим лаборантом, а, скажем, младший научный сотрудник также мгновенно превращался в старшего. С соотвествующими изменениями в зарплате. Поговаривали, что именно такая цена была предложена Директором или кем-то еще от его имени за участие в жалобе, но, с учетом общей нелюбви к Борику, никто в этой щекотливой ситуации копаться не стал. Да и сами жалобщики помалкивали. Но это стало известно потом, а пока что Директор участливо обратился к Знаменскому:

- Борис, а ты-то что теперь делать будешь? Тот пожал плечами:

- Новых буду набирать.

Директор усилил давление:

- Новых - это хорошо. Одна проблема - где ставки брать? Люди-то от тебя со ставками уходят. Ну, хорошо, в Институте сейчас есть несколько ставок - один старший, один младший, и два лаборанта. Их я тебе дам. А остальные?

- Наберу потихоньку. В Академии попрошу. Еще где-нибудь.

- Может получиться. Но ведь это немалого времени потребует. Я-то, конечно, поддержу. Босс, я уверен, поддержит, но все равно - пока письма, пока утверждения, пока конкурсы, пока реальные люди появиться... Год, ведь, как минимум...

- В общем так...

- Вот-вот. А у меня министерство на шее. Ты ведь знаешь, что лаборатория утверждается как самостоятельное подразделение, только если в ней не меньше восьми человек, включая завлаба. А у тебя только пятеро получается. Ну, квартал еще можно потянуть. А год... Сам понимашеь,

- Так что же делать?

- Давай мы вот что сделаем - пока ты недостающие ставки будешь искать, мы тебя, чтобы гусей не дразнить, переведем из завлабов в руководители группы. И в рамках правил и в зарплате практически не потеряешь. А если ставки достанешь, то мы вновь лабораторию утвердим. Идет?

- Подумать надо...

- Ну, ты думай. Только не очень долго, чтобы мы на следующем Ученом Совете с этим вопросом закончили. И ищи пока людей на ставки, что я тебе сейчас даю.

На этом разговор закончился, но все понимали, что для Знаменского предложенное решение смерти подобно - все его просьбы о новых ставках Директор наверняка заблокирует, а опускаться с завлабского уровня на уровень группы на неопределенно долгий срок Борик и сам не захочет. Да, к тому же, и где гарантия, что через какое-то время группа не выступит с таким же письмом, как сейчас выступила лаборатория? Директор-то тот же остается!

Поэтому никто особенно не удивился, когда на следующем ученом совете вместо утверждения новой группы для Знаменского была оглашена информация о его уходе по собственному желанию. Директор, конечно, был человек жалостливый - поймал таракана, лапки оторвал, отпустил. Да и потом слишком уж долго он Знаменского не доставал. Правда, на первом месте, куда тот сунулся, ему дали от ворот поворот уже после конкурса, буквально перед самым выходом на работу. На втором, как-то быстро выяснилось, что Знаменский вдруг оказался невыездным, а тот институт как раз совместную работу в венграми вел, так что невыездной завлаб им оказался ни к чему, и буквально через два месяца после начала работы ему пришлось уходить. В третьем месте тоже какая-то чепуха приключилась. Вот, кажется, только после этого он стабильно осел в крошечном институтике ведомства, которое от их институтских дел так далеко, что там и имен Директора и Босса, похоже, и не слыхали. Ну, и слава Богу. Может, до пенсии спокойно доработает…

Copyright © Владимир Торчилин

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?