Дан Дорфман

Что же все-таки это такое, хороший литературный язык?

Для меня сам литературный язык, если говорить о прозе (в поэзии это не совсем так) исключительно средство, т.е. вещь, как ни крути, второстепенная.
Средство добиться главной цели, контакта или как я писал ранее, резонанса автора с читателем. В самых разных случаях может быть парадоксальная ситуация: интересный язык текста, того контакта, которого добивается автор, не только не достигает, но даже отдаляет.
Я попробую эту мою мысль пояснить на примере наших собеседников.
Я искренне восхищаюсь парадоксальным и ни на что не похожим языком Светланы Гнедковской (марин балтийская). Эти ее соединения несоединимого. Это и ее переходы от чистки зубов к Мировой Революции, да еще в одной фразе. Эта ее неожиданная расстановка самих слов во фразе. В общем, все это напоминает мне любимую игрушку детства, калейдоскоп. Когда произвольным образом встряхнутые цветные стекляшки превращались в интереснейшие яркие узоры. Вот примерно тоже Светлана делает со словами.
Но...
Она-то добивается совсем другого эффекта, когда пишет о свои любимых поэтах античности или о проблемах социальной защищенности в Италии. Она надеется, что я углублюсь в содержание ею написанного и, соответственно, откликнусь. А я не могу углубиться, любуюсь стекляшками в калейдоскопе. Как в анекдоте про помидоры:
"Кушать - нравится - а так, нет"
В результате, после моих очередных ей комплиментов не по делу, Светлана начинает на меня злиться. И правильно.
Т.е. у нее ее язык становится целью, а не средством.
Во всяком случае, для меня.
С другой стороны, ровных и красивый язык Валерия и Виктора всегда доносит до меня в максимально лучшей для освоения форме именно мысль автора. И у того и у другого, отличный язык. Но они им пользуются только как средством.
Особняком стоит Гайтаров. Его язык, в чем-то красивее и интереснее, чем язык Левашова и Суси. И он, в отличие от языка Светланы, не коряво-яркий, а просто яркий. Тем не менее, его красота меня тоже отвлекает от мысли, им изложенной, или от месседжа, как сегодня принято говорить в продвинутой публике. (А я к ней тянусь)
Как это ни странно, в случае Гайтарова, это даже хорошо.
Потому что если я вдумываюсь в то, что он пишет, вижу, что он, как это ни странно, мой классовый враг. Он – левый, скорее всего, не любит сытых, а я, как ни крути, сыт и я - правый. И еще он не любит мою страну и не очень скрывает этого. Т.е., мы с ним идеологически по разные стороны баррикад. Тем не менее, я его нежно люблю и жду любой его реплики. Из-за его языка. Уж очень хорошо излагает, вражина. Язык его портит правильное впечатление от его мыслей. Средства маскируют цель.
И еще...
Я уже писал, что сегодня в литературе не существует универсальных гениев, а есть только гении маленьких тусовок. У каждой - свой. С языком тусовочных гениев такая же картина. Скажем, поклонники Вишневецкой считают ее замечательной стилисткой, а по мне - это корчи словесной материи, "бессмысленные и беспощадные".
Книга Бушкова написана нормальным, ясным языком, без излишеств, прекрасно выполняющим роль того, средства, в котором нуждался автор.
Или вот язык Оксаны Робски. Только ленивый не упрекал ее в том, что она примитивна, как пэтеушница. Никаких красот, никаких витиеватостей. Фразы короткие, образности - никакой.
Но ведь это неправда про образность, есть она у нее, и вообще в ее языке - своеобразная красота. Она явно талантлива.

Цитата из второго романа Робски, "День счастья - завтра".
РОСМЭН. Москва. 2005. Стр. 53.(речь идет о больном сыне героини)
“Он лежал на больничной кровати и горько плакал.
Он был таким маленьким и беспомощным, что казался несчастным пленником взрослой жестокости. Хотелось укутать его в одеяло и посадить к себе на колени. Но только не в это одеяло с квадратным штампиком. За окном сверкало солнце, но в палату оно не попадало. С улицы доносились голоса птиц, но они мне казались записанными на магнитофон”.

Что еще нужно, чтобы передать чувства матери у постели больного сына?
И образ какой интересный, с птицами, записанными на магнитофон. Вот таким и должен быть язык хорошей прозы, по-моему. Ничего лишнего, но с точными образами.
Так что не зря Михеев (гл. ред. “Иностранной литературы”) нашел ее.

Что такое хороший литературный язык?, - спрашивает Дан.
Тоже мне бином Ньютона. Это когда слова прогибаются под тяжестью образов, как верблюжий караван с грузом кашмирских специй. Караван прошел, а запах остался. Или не остался. Тогда это словесный попкорн вроде записанного на магнитофон чириканья птичек.

Валерий Суси

Так, говорите, человек ушел - слово осталось?

А что вы, простите, понимаете под этим вашим – слово осталось? Не в буквальном же, вероятно, смысле?

Но что-то оставаться должно... Послевкусие, настроение. Если ничего не остается – прочитал и благополучно забыл, то и говорить не о чем.

Так что же, все-таки остается?

Дефо, помимо Робинзона, что-то ещё писал. Теперь уже не важно что, потому что это оказалось никому не нужным. А Робинзон запал в душу всем. Слово осталось? Да какое там... Осталась невероятная, захватывающая история, близкая всем, потому что каждый, вольно или невольно, читая книгу, представлял себя на месте Робинзона.

И Гулливер остался и вовсе не из-за слова. Из-за историй, выходящих за пределы суррогатных фантазий, из-за историй встряхивающих человечество.

Но это иноязычные авторы, переводные.

От “наших” нам остается ещё и слово, его послевкусие. И вот тут-то и начинается “разброд и шатание”, клеточное деление, движение молекул и гормонов. В дело вступает физиология и мы пропускаем любое искусство (не только литературу) через врата нашей физиологии – слуха, обоняния, зоркости глаза. Но и это не всё – врата охраняют наши приобретенные и развитые качества – природный ум и жизненный опыт. Привередливые, строгие охранники. Они придирчиво обыскивают и дотошно изучают паспорта и прочие справки, желающих проникнуть в вашу душу, пробраться к вашему сердцу. Они оценивают кандидата на способность быть неожиданным, оригинальным, интересным и если не обнаруживают этих качеств, то любезно отправляют их восвояси.

Как писал Сомерсет Моэм: мне думается, что самое интересное в искусстве - это личность художника, и если она оригинальна, то я готов ему простить тысячи ошибок.

Что объединяет “Одесские рассказы” и “Зависть”? Бабеля и Олешу? Язык, образы, подтекст, менталитет, общая философия?

Бабель – гениальный еврей, влюбленный в собственное еврейство, о чем свидетельствуют его “Одесские рассказы”. Он еврейский патриот. И он, как никто, сумел изобразить одесских биндюжников и всю жизнь этого озорного и веселого города так, что в каждом, в ком хоть мало-мальски живо воображение, неизбежно проснется чувство симпатии и к этим биндюжникам, и к этому городу, и к людям, которые его сделали таким.

Олеша не озабочен собственной национальностью (во всяком случае, в литературе). В “Зависти” у него одна забота: через головокружительную метафору высмеять советского чиновника. Олеша куда ближе стоит к Булгакову, чем к Бабелю.

“Зависть” опубликована в 1927 г. С революции прошло всего 10 лет. НЭПу уже затянули шею веревкой. РАПП и ЛЕФ громят тех, кто не с ними. Становись в строй, попутчик. Или не попутчик? А ну-ка, давай разберемся.

Начало индустриализации. Супрематизм, гигантомания. Железные машины. Железные люди. Человек превращается в винтик. Куда идем? Что делать тонкой поэтической натуре среди механизмов?

В 1924 г Пильняк пишет роман “Машины и волки” - о стальной руке пролетариата.
Вечный конфликт: художник и власть. Художник и толпа. Художник и революция.
Для Олеши это главная тема. Об этом “Зависть”, об этом “Три толстяка”, изданные годом позже. Когда в тридцатые тема становится “неактуальной”, Олеша замолкает или пишет ерунду.

Литературный процесс? Кажется, это придумка и не бескорыстная – критиков. Их золотая кормушка.

Есть “процесс жизни”. Это есть. Процесс рождения человека, общества, идей, процесс постоянных изменений в обществе, в языке, в идеях, настроениях.

И есть одиночки, которым природа дала. Которые чувствуют свое время, людей вокруг, свою причастность к этому времени и к месту. И, сдается мне, им дела нет до литературного процесса.

Не верите? А вот соберитесь и нагряньте в провинцию (в провинцию, непременно; столичные пижоны такого наговорят, что…) к тому же Борису Екимову. И спросите. Он как раз и занят тем, что делает этот самый пресловутый “литературный процесс”. И еще как в этом преуспевает.

Страшно живет русский человек на земле: проклято, окаянно. Коммунисты, демократы, либералы, генералы, гуманисты, эстрадники, миллионщики, педики, гомики, светская тусовка, бомонд живут совсем другой, своей скандальной ночной жизнью, дележкой, наличкой, рейсами в Куршавель или на Сейшелы, контрольными выстрелами и черным мрамором на могилах элитных кладбищ.
Кому нужны они – оскотинившиеся, огрубевшие, в резиновых сапогах с прилипшими кусочками навоза, в рваных телогрейках, пропахших животным потом, выдохшихся до полного матерного равнодушия ко всему, что творится за ближними оврагами, да огородами, да еще поселковой почты – раздатчицы монаршей милостыни?

Кому нужен русский народ?

Екимову нужен. Екимов сам – русский народ, его подсознание. Он не рыдает навзрыд, не рвет на себе волосы, не голосит – не баба. Митинговать, призывать, открывать глаза людям, звать на баррикады не в его натуре, не в его письме. Екимов не молод, пожил, повидал, научился угрюмо терпеть и думать думку. Но и сострадать не разучился, не затоптал в себе любовь к ближнему – скупую, неброскую, не речистую.

Жалко Надьку из его рассказа “Не надо плакать…”. И мать ее жалко, и рыжую дочь, чьи волосы незаметно позолотели. Куда унесет ее российское, беспощадное лихо?

Жаль русских людей, брошенных повсюду. Великая русская трагедия. Смута. И великий рассказ великого русского писателя, проникнутого любовью и состраданием к соплеменникам, и к этой несчастной, обруганной Надьке, пережившей в Чечне нечто столь дикое и ужасное, о чем автор и рассказать не решился, о чем рассказывать – значит, душу разрывать. А куда ее еще рвать, когда она и так уже вся в лохмотьях?

Нет, и свою душу поберег автор, и читательскую. Стороной дальней, не приближаясь, обошел он ту ночь, “от которой мать в одночасье поседела и помутилась рассудком… Потом был день — чернее ночи. А потом снова ночь, страшнее Судного дня”.

А вы говорите – “литературный процесс”...

Жизнь это наша – не телевизионная с петросяновской улыбкой во весь экран, не лужковско-столичная, а екимовская – настоящая. Жуткая, проклятая.

Дан Дорфман

Ну что ж, попробуем продолжить разъяснения.
Книжка Робски - она еще и о деле. И, поэтому, я ее ценю гораздо больше книжек о так называемом внутреннем мире.
Я люблю среди прочих, производственные романы. Мне очень интересен человек дела.
Когда-то я опубликовал в НРСлове на целую полосу текст, который назвал:
- Даешь производственный роман!
Там я писал о двух книжках американских авторов, Александра Тараторина и Владимира Торчилина. Обе книжки рассказывали именно о деле. Действие первой происходило в хай-тек компании. Речь шла о реальной компании, в которой работал главный герой. Сама книжка называлась "Дурная компания". Слово "компания" означает в данном контексте и производственную компанию тоже, оно имеет двойной смысл.
Кстати, компания эта не такая уж дурная. Она достаточно успешно выстояла после краха начала 2000-х, когда в живых осталась только одна компания из десяти, основанных во время бума в Силиконовой Долине.
Я как-то давал ссылку на сайт этой компании. Дам еще раз: http://www.guzik.com/
"Гузик", фамилия основателя компании. Как вы догадываетесь, родной язык основателя - русский, как и язык большинства инженеров и исследователей в его компании.
Книжка Владимира Торчилина называлась "Университетская история" и рассказывала о событиях на кафедре вымышленного американского университета.
Герой книжки - биохимик, как и сам Торчилин. Автор - зав.кафедрой нашего бостонского университета Northeastern. Так что он знал о чем пишет. Тараторин, кстати, тоже преподавал. В Стэнфорде. И написал учебник. Он инженер-физик. Учебник был по магнитным запоминающим устройствам.
В той статье я просил американских русскоязычных литераторов продолжать хорошее начинания Тараторина и Торчилина и писать о людях дела.
Очень жаль, что никто не откликнулся. Во всяком случае, мне больше на глаза не попадались производственные романы русских американцев. А какую роскошную книгу мог бы написать кто-нибудь из тех, кто работал первые годы в "Параметрике", вместе с Гейсбергом, Рейзом, Флоринцевым и другими, теми, кто начинал компанию. Почти у всех, кто начинал, родной язык тоже русский. А одна из них, Лиля Поленова, даже пишет романы. Но... не о родной компании, где она работала с начала девяностых. Я ее как-то пытался разговорить, это было в конце 90-х:
http://www.kulichki.com/svetlana/leda/camera/kp1.html
Но о своей компании она мне ничего не рассказала, хоть я и спрашивал.
Читать ее роман я не предлагаю, хоть он есть в Сети. Но он - большой.
Однако, перенесемся в Россию. Из того, что я читал о людях дела, в последние годы мне запомнилась производственная трилогия про черную металлургию Юлии Латыниной. И "Большая пайка", Юлия Дубова. Так вот, меня совершенно не интересуют подробности жизни богатых в Москве, клубы и рестораны, в которые они ходят, ну, в общем, про сладкую жизнь обитателей Рублевского шоссе.
Именно это многих привлекает в текстах Робски. В частности, обитатели Рублевки сличают, что она неправильно про них написала. Но мне сличать неинтересно. И вообще, мне рублевская публика неинтересна, вместе с местами, где эта публика тусуется. Мне интересно другое.

Оксана Робски написала производственный роман!

Ничего удивительного, кроме того, что она талантлива, у нее был собственный бизнес, не знаю, продолжает ли она его поддерживать, сейчас она должна хорошо зарабатывать и гонорарами. Робски торговала мебелью из стран Юго-Восточной Азии. У нее, скорее всего, неплохо получалось, судя по знанию жизни богатых людей.
Но главная героиня "Дня счастья" открывает другой бизнес, охранное бюро с сугубо женским персоналом. Назвав его, как вы догадываетесь, "НикитА". Не только по имени героини фильма, это еще и по собственной кличке, потому что фамилия у нее - Никитина.
И мне очень понравилась производственная линия романа.
Она выглядит убедительно, Робски явно знает, о чем пишет. Мне были интересны подробности про многочисленные интервью претенденток, про тестовые проверки у психолога, ну и, конечно, про то, как героиня сражается с целым морем бед и побеждает. Это именно то, что я жду от литературы больше всего, тексты про людей дела.
Денег у героини к тому времени не было, муж - ушел, подруга с которой они основали "Никиту", погибла от передозировки наркотиков. Но она не сдается и находит первого клиента. Ее девушек решили нанять на один вечер. Использует она в этот вечер персонал, основное место работы которого - СИЗО. Персонал, как вы догадываетесь, специфический.
Тем не менее..., именно этот кусок заставил меня понять, что я не зря прочел предыдущих 177 страниц.
Этот текст, как вы догадываетесь, начинается на 178-й

Итак, на 178 странице "Дня счастья - завтра" автор рассказывает о том, как работники главной героини, хозяйки охранного бюро "Никита" выходят на первый бой.
===============
Я пыталась сделать их лучше.
- Вам нужно все время улыбаться.
Не губами, в душе. Чтобы улыбались ваши глаза. Понимаете?
Месяц - это ваш испытательный срок. Останутся только лучшие. Те, кто все время думает о чем-то хорошем.
Кто считает себя красивой и желанной. Понимаете?
Я репетировала с ними, как стоять у дверей.
Как реагировать на гостей. Что говорить, если к тебе обращаются.
Секретарша сидела и улыбалась в душе так, что не могла собрать свой рот.

Женщины старались и нервничали.
Иногда мне казалось, что, может, им лучше не улыбаться?
- И никакого макияжа! Косметику приносите сюда и краситься под нашим чутким руководством.
Это был день показа. Мой офис был похож на женскую раздевалку из фильма "Мулен-Руж".
Саша метался между охранницами с расческой, лаком для волос и губной помадой.
- Ну что ты губы накрасила, как варенья поела? - возмущенно кричал он.
- Нет, не надо начеса! Чем такой - лучше не надо!
- Кравцовой до сих пор нет! - сообщила секретарша.
- Ты ей звонила?
- Да, с утра, но никто не отвечает.
- Приедет. Она приедет Я внушала себе и Кравцовой.
Кравцова не приехала.
=============
Кравцова не приехала, а я закончил страничку и вынужден прерваться.

Виктор Левашов

Ну почему, Дан? Продолжайте. Это же кайф:
"Я репетировала с ними, как стоять у дверей".
"Женщины старались и нервничали".
"Косметику приносите сюда и краситься под нашим чутким руководством".
Если вся книга так написана, обязательно куплю. И подарю одному знакомому редактору, который много о себе понимает. Чтобы остаток дней провел в Кащенко, бессмысленно бормоча: "Я репетировала с ними, как стоять у дверей".

Дан Дорфман

Если Вы, Дан, не понимаете, почему от этой фразы: "Я репетировала с ними, как стоять у дверей",- редактор может попасть в психушку, я Вам этого объяснить не могу.

Дан Дорфман

Виктор Левашов

Нет, Дан, мне есть что сказать. Не о языке Робски, который имеет такое же отношение к русскому литературному языку, как молодежная феня. Мне есть что сказать о Вас.

Дан Дорфман

Валери Суси

Дорогой Дан, и вы, и Архангельский отмечаете, что Робски — средний писатель. “Она просто что-то угадала, поэтому ее сейчас читают”, - делаете вы совершенно верный вывод. Но, мне кажется, вы ошибаетесь, разделяя публику на тех, кто признаёт и читает Робски и на всех остальных, по-вашему – снобов, которые отказывают ей в читательском внимании.
Да, в обществе за последние пятнадцать лет что-то сломалось, разбилось – резко утратили привлекательность классики, падает интерес к изящной словесности и, напротив, всё большую популярность приобретает доступное, массовое искусство.
Как в былые времена – примитивизм, лубок.
Возможно, на этот раз примитивизм не отступится, не отдаст свою победу, массы сплотятся и в едином порыве покажут изящной словесности палец, опущенный вниз.
Издательский конвейер запустит “Войну и мир” в 15 страниц, “Братьев Карамазовых” в 10 страниц, ну и т.д. Набоков, Газданов, ваш любимый Бабель предстанут в виде комиксов... Возможно, всё так и будет.
Меня утешает то, что меня к тому времени уже не будет.
Пусть будет Оксана Робски. Она действительно попала в какую-то точку и кому-то это интересно.
Мне не очень понятно, зачем уделять ей столько внимания здесь, где, похоже, собрались люди с несколько иными запросами.

Дан Дорфман

P.S.

Я написал Алексею Михееву, "крестному отцу" Робски. Это он ее нашел, когда работал редактором в РОСМЭН. (Сейчас он глав.ред "Иностранной литературы". Вот что он мне ответил: (цитирую с разрешения Михеева)

Дан,

Я с самого начала (ровно год назад) доказывал примерно то же самое. И меня тоже, вспомните, поднимали на смех.
Конечно, вы правы - по-моему, за этими суждениями стоят предвзятость и зависть - к легкой руке и вообще, к успеху.