Независимый бостонский альманах

КОНЕЦ КАНИТЕЛИ

Сергей КургановЧеловек, представившийся Петром, позвонил в одиннадцатом часу вечера, когда Наумов уже собирался залечь в кровать, чтобы побаловать себя накануне очередного рабочего дня какой-нибудь увлекательной книжкой, хотя в тот момент он ещё и не решил, какой именно. О возможности такого звонка Наумова предупреждал за месяца два до этого Леонид, его давний приятель, проживавший теперь в Лондоне, который отрекомендовал Петра своим близким другом и сказал, что тот в скором времени вернётся в Нью-Йорк. «Вернётся?» — удивился тогда Наумов. «Да, у него американское гражданство, — пояснил Леонид. — Просто он несколько лет по свету странствовал. Но я думаю, он сам тебе об этом расскажет.» Леонид также добавил, что у Петра весьма неординарная судьба и ему хотелось бы, чтобы его двое друзей общались…

Пётр говорил приятным баритоном. Он сразу же извинился за поздний звонок, но сказал, что раньше связаться с Наумовым не мог, поскольку мотался по городу с тысячью разных дел, и вот только теперь добрался до дома. Наумов в ответ заявил, что за пустяки не стоит извиняться, и предложил встретиться на следующий день во время обеденного перерыва где-нибудь в мидтауне на ист-сайде, если, конечно, Петру это будет удобно.

— Да, разумеется, удобно, — обрадовался тот. — Я же не работаю, а дела, которыми я занимался сегодня, либо уже переделаны, либо могут подождать.

Пётр оказался худым лысым человеком с большими голубыми глазами, которые источали доброту. Выглядел он лет на пять старше Наумова и одет был скромно, но в качественные и чистые вещи — джинсы «Ливайс», мокасины «Тимберленд», футболку «Лакост» — и вообще вид имел опрятный, ухоженный, как человек, привыкший в жизни уделять внимание тому, что обыватель обыкновенно считает ненужными мелочами, но что людям, понимающим некую негласную эстетику экипировки, сразу же позволяет определить, с лицом какого культурного уровня они имеют дело.

— Очень приятно, — улыбнулся Пётр широкой белозубой улыбкой и крепко пожал протянутую руку Наумова. — Мне Лёня много о вас рассказывал… Хотя, может быть, перейдём на «ты»?

— Конечно, нет проблем, — согласился Наумов.

Они присели в мексиканском ресторанчике «Панчо Вила».

— Ты сангрийю будешь? — спросил Наумов. — Здесь е очень вкусно делают. Кстати, и кормят тоже весьма неплохо…

— Можно, можно и сангрийю, и поесть чего-нибудь, — снова ослепительно улыбнулся Пётр. Казалось, ему гораздо важнее был сам факт встречи и общения, нежели то, что будет на столе.

Выяснилось, что Пётр знал Лёню с самого детства, поскольку дружил тогда с его старшим братом Андреем, с которым впоследствии их пути-дорожки разбежались, а вот с Лёней сложилась крепкая дружба.

— Андрей и я, знаешь, такой шпаной дворовой были, мы в Сокольниках вместе выросли, — сообщил Пётр, разливая сангрийю из кувшина по бокалам. — А учился я в Тбилиси, в инъязе — просто там мне поступить было легче, да к тому же я наполовину грузин, по матери, царство ей небесное, которая у меня, как это любят подчёркивать все грузины, имеющие хоть какое-нибудь, самое мало-мальское основание заявлять такое, была княжеских кровей… Ну, вот и я не удерживаюсь сейчас. Правда, у неё там всё действительно было на самом высоком уровне. Да… Ну что ж, давай выпьем за знакомство?

Наумов чокнулся и сделал большой глоток. Ледяной напиток в такую жару казался даром небес.

— Мне весьма приятно с тобой встретиться, — продолжал Пётр. — Лёня так лестно о тебе говорил, а его рекомендация для меня очень много значит… Вообще я думаю, хорошие люди на этом свете должны находить друг друга и держаться вместе — тогда, может быть, в мире будет больше добра, потому что зла и несправедливости в нём ой как много… Вот моя мать, например, была арестована в пятьдесят втором году за то, что ещ раньше, до войны, по пятьдесят восьмой статье был арестован её отец… Собственно, её взяли по классическому сценарию, как дочь врага народа. А тогда ей было двадцать четыре года. Кстати, хочешь знать, где я родился?.. Собственно, тут особо гадать не нужно. В лагере!.. Ты чего головой качаешь, не веришь? Да, это действительно так! А вот своего отца я никогда в жизни не видел — он так в неволе и скончался… И знаешь, моя мать мне говорила, что у них никакой такой особой любви не было — просто она хотела облегчить себе режим содержания и каким-то образом сумела вступить в близость с моим будущим отцом… А он тоже был из политических, до ареста на кафедре философии московского университета работал… Так вот его взяли за то, что он что-то там не так написал в одной научной работе, то есть вроде бы процитировал Бердяева и не разоблачил его гнусные богочеловеческие инсинуации с помощью мудрых высказываний вождя всех народов… Ну а коллеги-философы проявили бдительность… Эх, в какое же время судьба заставила жить этих людей!

— Да, сейчас, конечно, в такое почти не верится, — согласился Наумов. — Жуткая была эпоха. Миллионы людей в одночасье превратили в рабов, причем сами эти люди были убеждены в том, что они самые свободные и счастливые… Хотя, пожалуй, далеко не все, — он вздохнул и отпил из бокала. — А мать-то твоя, извини за бестактный вопрос, давно умерла?

— Да уж почти шесть лет скоро будет. А что, собственно, тут бестактного? Это жизнь. Вернее, смерть, которая есть продолжение жизни, как говорят некоторые… У неё почки отказали. Ей ещё и семидесяти не было.

— А ты у неё один?

— Нет, ещё сестра есть, Нина, на десять лет моложе меня, она в Австралии живёт, замужем за одним тамошним фермером. Я её навещал в позапрошлом году… Ну, что сказать? Их жизнь трудно назвать счастливой… Вернее, может быть, она и счастливая, но уж больно тяжёлая и однообразная какая-то… Двое детей, тяжёлая работа, долги, то есть этот проклятый мортгейдж, который пожирает всё зарабатываемое… Нет, я давно уже отказался от самой идеи подобного ишачества, потому что в нём нет никакого смысла. Жизнь пройдёт, а ты так ничего на свете и не увидишь — только долги и будешь отрабатывать… Вот Нина за двенадцать лет пребывания в Австралии в крупных городах была раза четыре, причём в Сиднее всего единожды! Торчит себе в глуши и, что самое печальное, уже и не хочет ничего другого! Говорит: «Да куда мне теперь путешествовать? У меня и дети, и муж, и хозяйство… Да и не молодая я уже». А? Это ли не добровольный отказ от того, что нормальные люди и считают жизнью? Это ли не сознательное погружение в трясину быта, абсолютной безысходности семейной жизни? Похоже, она просто махнула на всё рукой и уже не верит в перемены. А жаль…

— Ну, каждый выбирает своё, — проговорил Наумов. — А сам-то ты сюда окончательно вернулся?

— Даже и не знаю, — покачал головой Пётр. — У меня здесь ни дома, ни родных. Живу я в маленькой студии в Уошингтон-Хайтс, за которую плачу шестьсот долларов в месяц…

— Хорошая цена.

— Да, но это потому что я её подснимаю у одного поляка, который является арендатором, а живёт в другом месте, но по какой-то причине не хочет от этой студии отказываться. Вот на это у меня уходит добрая половина пособия по безработице.

— А на работу ты устроиться не пытался?

— Сейчас пока не хочу даже. Я ведь ещё не определился с планами. То ли мне здесь оставаться, то ли в Москву ехать — у меня там от матери квартира осталась двухкомнатная на Преображенке… А может быть, мне её продать стоит да уехать жить куда-нибудь в Азию — ну, скажем, в Индию или Таиланд? Там ведь всё, по сравнению с Западом, копейки стоит. Я вот, например, в Таиланде на Пипи-Айленде на три доллара в день жил, то есть включая комнату и питание… Правда, комнату — это громко сказано, там была такая деревенская лачуга, больше похожая на шалаш. Но мне комфорт и не нужен, я привык к спартанским условиям. Зато еда была шикарная, хотя, может быть, это просто потому, что я люблю острое…

— Что ж, выбор большой, — согласился Наумов. — Не знаю, что и посоветовать… А ты не пробовал эту свою московскую квартиру сдавать? Всё-таки какие-никакие деньги бы были в дополнение к пособию…

— Нет, для этого ведь надо туда лететь и лично этим заниматься, чтобы жильцы хоть нормальные были. А чтобы лететь, виза нужна — у меня теперь только американский паспорт…

— Скажи, а ты давно стал американцем? — спросил Наумов.

Пётр посмотрел ему в глаза.

— В семьдесят восьмом году. Но это целая история, — вздохнув, сказал он. — Я вообще-то перебежчик, дефектор. А бежал из Эфиопии, где работал военным переводчиком… Ну что, готов к восприятию почти шпионского рассказа?.. Ладно, тогда расскажу, раз ты киваешь да ещё так весь насторожился — значит, цепляют тебя всякие остросюжетные приключения. Короче, после того, как я закончил свой инъяз, а дело было в семьдесят шестом году, встал вопрос о том, где работать. Но почему-то меня ни в одно советское учреждение, не говоря уже о преподавании в школе, не тянуло… Ну, просто не мог я играть в эти совковые игрища, потому что видел кругом ложь, и хотел свалить. А как это сделать? И, как ни странно, самым простым способом оказался выезд военным переводчиком по линии минобороны. Я пришёл в военкомат — это уже в Москве было — и сказал, что так, мол, и так, желаю использовать свои знания на благо советской стране, причём в самых что ни на есть горячих точках… Ну, а там майор такой лысый сидел, так он, как мне показалось, даже ушам своим не поверил — видно, таких патриотов-добровольцев он уже давненько не видывал. Так вот майор этот велел мне всякие анкеты заполнить, а потом сказал, что со мной свяжутся… Короче, через пару месяцев — помню, в августе это было — меня в военкомат повесткой вызвали и сообщили — уже не майор, а целая комиссия во главе с очкастым полковником, — что мне предлагается командировка в Эфиопию в чине лейтенанта, возможно, сроком на два года. Я согласился, потом прошёл медкомиссию, всякие собеседования в инстанциях и в ноябре отбыл по месту прикомандирования… Не буду рассказывать про службу и режим, скажу только, что Эфиопия — страна красивая, люди там тоже симпатичные, но в то время эта страна была настолько заражена самым примитивным марксизмом советского розлива, что во всём и полностью слушалась кремлёвских хозяев и была практически полностью закрытой для внешнего мира. Прослужил я там с полгода — а направили нас в полупустынную местность на границе с тогда ещё провинцией Эритреей, полную, что называется, жопу — и стал корить себя за опрометчивое решение. Ну куда там было бежать? Но Бог, должно быть, увидел моё отчаяние, и к весне меня перевели в небольшой эритрейский портовый город Асэб, что на самом выходе из Красного моря в Аденский залив, то есть в Индийский океан. Обрадовался я тому несказанно. А когда узнал, что в увольнения могу свободно выходить из расположения части, то радости моей не было границ! Ещё бы, после почти четырёх месяцев жизни в палатках, когда при дневной жаре ночью спокойно могли быть и заморозки, возвращение к цивилизации, пусть и неевропейской, показалось мне высшим благом. Теперь я имел возможность побаловать себя походами по магазинам — правда, это очень скоро мне наскучило, — заглядывать субботними вечерами в международный бар, где любили собираться иностранные моряки, заходившие в тамошний порт на разгрузку-погрузку… Вот здесь, кстати, и начинается самое захватывающее…

Официант принёс заказанные блюда — энчилладос и фахитас — и, водрузив тарелки на стол, пожелал новоиспечённым приятелям приятного аппетита.

— Может быть, поедим, а уж потом ты продолжишь? — предложил Наумов.

— Да нет, во-первых, это дело ещё горячее, во-вторых, я не очень голоден, а в-третьих, я не люблю, когда люди молча поглощают пищу — в ресторан за тем и ходят, чтобы есть степенно и за разговорами… Или я тебя уже утомил? — спросил Пётр и лукаво улыбнулся.

— Что ты, что ты! — замахал руками Наумов. — Мне очень интересно.

— Ну, ладно, слушай дальше. В этом баре все очень легко знакомились и вели беседы о самом разном. Я, разумеется, тоже не отставал… Ещё бы, мне так недоставало общения с нормальными людьми! А моряки — это народ изначально свободолюбивый, поэтому говорить с ними можно было смело, не опасаясь за последствия… Короче, сошёлся я там с одним норвежцем по имени Йон — так, пришёл однажды и сел у стойки рядом с ним, потому что других свободных мест не было. Ну а он с компанией был, они все оказались с одного сухогруза, а Йон у них капитаном… Поначалу они между собой гудели, а потом, когда подвыпили, стали друг над другом подтрунивать, в плечи толкать… Соответственно, и Йону досталось — да так, что он на меня завалился… А я в этот момент как раз из пивного стакана отпивал, так он у меня его из рук-то так вот ненароком и выбил. Конечно, он стал извиняться и поставил мне новую пинту. Мы с ним познакомились, а когда он узнал, что я из Советского Союза, то от своих корешков отвернулся и стал меня расспрашивать о нашей жизни… Ну, я, разумеется, рассказал всё как было и даже упомянул о своих планах… Тогда Йон серьёзно задумался и предложил пересесть за отдельный столик — в углу как раз освободился один. Там он меня прямо спросил, готов ли я буду, если уж я действительно этого хочу, бежать прямо сейчас… «Конечно, да, — заверил его я. — Но как?» «Есть один способ,» — сказал он и предложил мне … хм… идти на следующий день в Осло на его сухогрузе… Представляешь? «Только в этом случае ты уже сегодня отправишься на борт с нами, то есть прямо отсюда, не заходя в свою казарму и без вещей — как есть,» — добавил он. У меня, честно говоря, голова закружилась. Такого решительного поворота я никак не ожидал. «А нас туда пропустят?» — только и спросил я. Он усмехнулся и сказал, что, во-первых, он капитан и местные охранники, которые стоят у выхода к причалу, не будут его шмонать, как какого-нибудь простого матроса, а во-вторых, я поменяюсь одеждой с кем-нибудь из его ребят, может быть, старшим механиком, потому что он вроде бы со мной одной комплекции… А поскольку у них у всех всё равно есть соответствующие документы, то если у него, как у человека, одетого в штатское, и поинтересуются, куда это он путь держит, то он спокойно предъявит ксиву и дело с концом… Зато настоящий шмон, сказал Йон, будет завтра, когда на сухогруз перед выходом из порта придут проверять эфиопские таможенники и пограничники… Они шарят по всем углам и в трюме, и на палубе, и в каютах, прощупывают все мешки, поэтому надо серьёзно подумать, куда бы меня спрятать… Ну, я тут ему и говорю из вежливости, что, дескать, я не хочу, чтобы у него были из-за меня неприятности, а он как посмотрит на меня, как на труса и ретрограда, и как кулаком по столу хрясь! «Ты что, — говорит, — уже передумал? Уж если я на это иду, значит, я что-то уже придумал! А вот что, так это увидишь на судне!» Ну, я извинился, сказал, что мне просто неудобно пользоваться его расположением, потому что вдруг операция не удастся и его обвинят в каких-нибудь преступлениях, а так-то я, конечно, готов и буду по гроб жизни ему обязан… Короче, так мы всё и сделали: я переоделся в форму механика и патруль меня не остановил… Самого механика, правда, окликнули, но он показал документы, да и Йон к нему на подмогу тут же подскочил — словом, всё прошло без сучка, без задоринки…

Пётр сделал большой глоток и отправил в рот добрую половинку энчиллады.

— Правильно, поешь, — сказал Наумов. — А то ты меня, честно говоря, настолько увлёк, что я и забыл о том, что у тебя уже давно остыло.

— Ладно, сейчас небольшой перерыв, — проговорил Пётр жуя, — а потом вторая серия будет…

В этот момент к их столику подошёл бармен и, поставив перед каждым маленькую серебряную стопочку с мексиканской инкрустацией, наполнил их из большой коричневой бутылки.

— Мескаль, пор фабор, — сказал он, широко улыбаясь. — Пор сеньорес…

— Мучас грасиас, — поблагодарил его Наумов.

— Чего это он? — удивился Пётр.

— Да просто я сюда частенько обедать хожу, — пояснил Наумов, — вот он и благодарит меня таким образом как постоянного клиента.

— Ну так это здорово! Хорошо, что такие щедрые люди даже в Нью-Йорке есть.

Они чокнулись, выпили и крякнули от удовольствия. Кактусовый самогон стал разливаться по груди тонизирующим огнём.

— Так вот, продолжение, что называется, следует, если, конечно, слушатели не против, — сказал Пётр, закончив трапезу. — На борту Йон сразу же провёл меня к себе в кают-компанию, достал бутылку какого-то хорошего «молта» и поделился планами моего бегства из коммунистической империи. Оказалось, что он, заметив мою костлявость, решил, что самым беспроигрышным вариантом будет моя роль пожарного шланга… Не понятно? Объясняю: он предложил мне забраться в один из ящиков из-под пожарного шланга на палубе… А размеры этого ящика ты себе представляешь? Туда только циркач какой-нибудь способен забраться, да и то, пожалуй, после соответствующей тренировки. Скажем так, это максимум метр в длину и по пятьдесят сантиметров в высоту и ширину… Ну, я стал было упираться, говорить, что это невозможно, но Йон мне на это резонно возразил: он сказал, что отступать уже некуда, трюм у него пустой, в машине тоже не спрячешься, потому что там особенно рьяно рыщут пограничники — короче, выбора нет, если я действительно хочу делать ноги … к тому же я сам его в этом убедил… И вот уже ночью мы вышли с ним на палубу — он настоял на том, чтобы я залез в ящик у самого трапа, потому что чисто психологически его вряд ли потребуют открыть, подозрение скорее вызовет какой-нибудь сундучок на корме или где-нибудь ещё не на самом видном месте, — и я попробовал залезть в эту тесную коробку… Ну, что тут сказать? У меня получилось, но, наверное, с десятой попытки. Я стал на колени, сел задом на пятки, а голову положил на деревянное дно, зажав её между ног, — в общем, сложился, как перочинный нож. Дышать в таком положении было почти невозможно, но я понимал, что это мой единственный шанс. Капитан закрыл крышку, и я оказался в кромешной тьме. «Так, пожалуй, должно быть в гробу, — подумалось мне тогда. — Ну что ж, надо когда-нибудь привыкать.» Но Йон перебил мои мысли. «Вот если продержишься в таком положении сколько потребуется, может быть, и все два часа, то потом станешь свободным человеком,» — сказал он, высвобождая меня из этого склепа.

— Послушай, а тебе не показалась подозрительной эта его почти неистовая готовность тебе помочь? — спросил Наумов.

— А что, собственно, тут может быть подозрительным?

— Ну, не мог ли он просто сдать тебя эфиопским властям?

— А зачем? Ведь он тут сам был замешан…

— Да, но он мог бы сказать, что ты каким-то образом пробрался к нему на судно, что ты лазутчик и он ничего не знает, а?

— Честно говоря, я об этом никогда не думал, потому что привык полагаться на свою интуицию, — сказал Пётр. — А тут дело было ясное — я почему-то доверял ему на сто процентов. Собственно, так оно и вышло. На следующее утро, как только к сухогрузу подъехали джипы с пограничниками, Йон приказал мне спрятаться в сундук… Ты можешь мне не верить, но эти полтора часа, что я провёл в этом аду, зажатый со всех сторон стенками этого тесного бокса и собственным телом, которое стремилось заполнить каждый свободный уголок, чтобы выиграть ещё сантиметр несуществующего пространства — всё равно что тушёнка в консервной банке, — были, пожалуй, самыми невыносимыми в моей жизни… Помню, когда мне стало уже совсем невмоготу и я уже хотел было поднять спиной крышку, на неё вдруг шмякнулось что-то тяжёлое и послышались голоса. Оказалось, что это главный пограничник или таможенник сел на сундук, чтобы подписать какие-то документы… Представляешь? Знал бы он, что сидит почти что на голове изменника советской страны!.. Но всё обошлось гладко. Капитан Йон правильно всё рассчитал. Когда вертухаи ушли и мы отчалили, он лично открыл мой квадратный гроб, а после того, как я, едва способный расправить члены, наконец, вылез оттуда и принял вертикальное положение, крепко меня обнял и пригласил в кают-компанию. Там мы выпили пива, от которого мне сразу же здорово дало по шарам…

— И что, дальше по пути проблем уже не возникало? — поинтересовался Наумов.

— Нет. С Йоном мы крепко подружились. Мы пошли на север, через Суэцкий канал, вышли в Средиземное море, потом дальше, мимо Гибралтара, обогнув Португалию, поднялись до Бискайского залива, минули Ла-Манш, и всё это время мы с ним вели долгие беседы вечерами, словно знали друг друга сто лет и встретились после долгой разлуки…

— Да, ему, пожалуй, было интересно услышать из первых уст про ужасы советского режима…

— Про ужасы, как ты говоришь, ничего сказано не было. То есть я не повторял стереотипы. Я просто изложил ему в подробностях свою историю, то есть про то, где и как родился, рос, получал образование … правда, сказал, что не мог представить себя работающим в Союзе … потому что мне просто там всё претило… Нет, ты не подумай, что я гнул в диссидентство, не дай Бог! Я руководствовался только собственными чувствами, я хотел быть … и был честным — это даже не мой принцип, это то, без чего я не мыслю своего существования… Согласись, когда говорят, дескать, честность — мой принцип, всегда чувствуется какая-то натужность, видится поза, которую человек силится держать, чтобы не поступиться этим своим принципом, и одновременно понимаешь, как тяжело ему ради этого принципа глушить соблазн, соблазн послать этот дурацкий принцип куда подальше и быть самим собой, пусть даже и не столь плакатно-честным… Короче, в девяносто девяти случаях из ста принципы — это примитивная ложь, рассчитанная на любителей политикантства и мыльных опер. Но я отклонился от темы. Видишь ли, мне совершенно не хотелось представать в образе какого-нибудь правозащитника-диссидента, потому что ко всему этому я не имел и не хотел иметь никакого отношения, я отвечал только за самого себя… Но оказалось, что и этого было достаточно, чтобы моя персона привлекла к себе ненужный интерес…

Вновь появился официант и, несмотря на то, что сотрапезники ещё не покончили с сангрией, повторно наполнил их рюмочки мескалем. Наумов призывно посмотрел на Петра, и тот без слов его понял: они молча чокнулись и выпили.

— Но это было уже в Осло, — продолжал Пётр, закусывая чипсами «тортиллас». — То есть по прибытии в порт Йон вызвал норвежскую полицию и попросил их пригласить представителей посольства США, потому что остаться в Норвегии, как он сказал, было практически невозможно — да я этого и не хотел… Ну, помню, прибыл такой солидный усатый джентльмен и начал меня обо всём расспрашивать. Мой рассказ ему, судя по всему понравился, и он стал прямо намекать на то, что, дескать, если я смогу изобразить жертву советской системы, дам несколько интервью, а потом на их основе выйдет книга, то мне будет гарантировано не только американское гражданство, но ещё и достаточно неплохой капиталец… Тогда я сразу очертил ему кодекс своего поведения, то есть сказал, что выдумывать ничего не буду — просто могу снова рассказать о себе, ну, упомяну о своём нежелании жить и работать в Союзе, но никакого мученика совести корчить из себя не буду… Это усатому явно не понравилось, он закурил и предложил мне — а я, знаешь, никогда не курил и считаю это самым бессмысленным способом самоуничтожения, то есть пить, например, гораздо лучше, — так вот, он сделал пару глубоких затяжек, посмотрел на меня очень выразительно и сказал, что убежище они мне в любом случае предоставят и обеспечат бесплатный перелёт в Штаты, но он, дескать, думает, что я что-то утаиваю, опасаясь мести Лубянки… Представляешь себе, каков был поворотец? То есть он видел во мне не конкретного человека, а просто очередной штрих к портрету, который они для себя вс равно давно уже нарисовали по своим эскизам… Ненавижу ложь и потёмкинские деревни в любом виде!

— Полностью с тобой согласен, — сказал Наумов и посмотрел на часы.

— Что, торопишься? — спросил Пётр.

— В общем, да, но у меня есть ещё минут пятнадцать… Ты извини, не я устанавливал этот регламент, но мне просто надо быть на рабочем месте в два часа, чисто физически присутствовать, хотя всю работу на сегодняшний день я уже сделал… Вот, кстати, ещё один пример потёмкинской деревни! Только на уровне корпорации…

— Да, недалеко они ушли от сталинской показухи… Только, поди, платят щедро?

— Это да. Поэтому и служу.

— Понятно. А я вот, например, решил жить по совести. Но я один, и поэтому мне легче. Ты-то, пожалуй, семейным будешь?

— Да, сын у меня десяти лет, ну и жена, естественно…

— Ясно. Не буду больше терзать тебя всякими философствованиями, просто быстро закончу эту часть моей саги. Короче, отправили меня в Штаты, журналисты приходили, но я им ничего надуманного, кроме того, что действительно было со мной, так и не сказал… Ну, они и утратили интерес … в смысле, я не работал на их пропагандистские клише. Конечно, мне дали грин-кард, потом я получил гражданство, но зарабатывать на жизнь пришлось без помощи дяди Сэма… Кем я только не работал! И в «Макдоналдсе» на кухне, и ночным сторожем в госпитале для неимущих, и говно за парализованными в том же госпитале убирал… Потом, правда, посчастливилось полгода быть барменом в одном злачном заведении в южном Бронксе, после чего один богатый и случайно залетевший туда посетитель оформил меня на работу официантом в «Максим» на Манхеттене, благодаря чему я и получил право на пособие по безработице… Но всё это в прошлом. К тому же, мне кажется, пятнадцать минут уже на исходе…

Наумов снова посетовал на время и предложил как-нибудь встретиться после работы, когда не надо будет никуда спешить. Пётр сказал, что он — человек безработный и, стало быть, свободный, а поэтому готов на любые условия.

- — - — - — - — - — - — - — - — - — - -

Но Наумов закрутился в рутине челночного существования между домом и работой, и в следующий раз они увиделись только месяца через два, когда в Нью-Йорк прилетел в командировку Леонид, который по старой дружбе, да и чтобы сэкономить на гостинице, остановился у него. В первый же вечер все трое засели в Чайна-тауне в одном простеньком и мало кому известном ресторанчике, который, несмотря на всю незамысловатость антуража и интерьера, отличался отменным качеством готовки, и провели в нём часа два — поскольку у заведения не было лицензии на продажу спиртного, хозяева разрешали клиентам приносить своё, чем друзья, разумеется, не преминули воспользоваться. Разогревшись за ужином добрым литром русского национального напитка, они как-то не сговариваясь перемигнулись, когда закончили ужин, словно почувствовав, что только этим дело никак не может ограничиться. К тому же, то была пятница… В общем, в конце концов Пётр предложил заехать к нему на коктейль. Эта идея была дружно поддержана. Наумов позвонил жене и предупредил о возможности их позднего прихода, а Пётр набрал номер какой-то своей знакомой, которая, как он сказал, «всегда стремится в чисто мужские компании».

— Она из Одессы, года четыре назад сюда с родителями приехала, — пояснил он, закончив разговор. — Русская, любит выпить и … всё остальное… Не думаю, что она нам помешает.

— Скорее, поможет, — вставил Лёня, который всегда был не прочь приударить по женской части, уже потирая руки от предвкушения интриги.

Дома у Петра — а жил он в небольшой студии, имевшей форму буквы «Г», где в алькове вместо кровати на полу валялся большой двуспальный матрас, — была припасена литруха «Смирнова». Её-то друзья и стали активно оприходовать, разбавляя брусничным соком. Вскоре прибыла и Валя, оказавшаяся плотненькой брюнеткой небольшого роста лет тридцати, которая в питье с радостью к ним присоединилась.

Через некоторое время Пётр сел на матрас, прислонившись спиной к стене, и предложил гостям последовать его примеру, поскольку так, по его мнению, было удобнее. Наумов с Лёней устроились рядом с ним, а вот для Вали места у стены уже не осталось.

— А ты облокачивайся на меня, — пригласил её Пётр. — Так даже мягче будет.

Валя не заставила себя долго уговаривать. Устроившись поудобнее в центре матраса, она прильнула к груди хозяина студии, за что удостоилась поцелуя в макушку и объятия одной рукой, поскольку в другой Пётр держал уже в который раз опустевший стакан.

Словно только что заметив это, он попросил Лёню всем подлить, потом предложил выпить за Валю, единственную женщину в их кругу, а после тоста чувственно поцеловал её в губы. Лёня, а за ним и Наумов, решив дерзнуть, тоже по очереди полезли к девушке с поцелуями, на которые она, к их немалому удивлению, откликнулась столь же жарко.

— А давайте сыграем в одну игру, — сказал Пётр. — Игра эта примитивная, но зато в студенческие годы пользовалась успехом в смешанных компаниях… Я тасую колоду и всем раздаю по карте. Тот, у кого будет самая мелкая, обязан что-нибудь с себя снять.

— Что снять? — переспросила Валя, судя по всему, делая вид, что не поняла.

— Ну, что-нибудь из одежды… Но ты, кстати, можешь снимать ещё и кольца, серёжки… То есть ты среди нас в самом выгодном положении находишься.

— А что будет, если на ком-нибудь вообще ничего не останется? — продолжала любопытствовать девушка.

— Ну, тогда этот человек просто выходит из игры. Но не имеет права одеваться до тех пор, пока мы не выявим победителя.

— А приз какой-нибудь для победителя будет? — снова спросила Валя.

— Приз? — Пётр почесал лысину. — Будет, конечно. У меня на этот счёт кое-что припасено, — добавил он, хотя и не совсем уверенно.

Несколько первых заходов удача улыбалась Вале. Мужчины по очереди снимали с себя часы, ботинки, носки, но до рубашек и брюк дело пока не доходило. И вот наконец самая мелкая карта оказалась у гостьи. Валя как-то лукаво оглядела своих партнёров по игре и, проговорив со вздохом, что, дескать, проигрывать надо тоже уметь, вдруг, к всеобщему удивлению, сняла с себя не часы и не колечко, а блузку, оставшись в чёрном ажурном бюстгальтере.

— Вот это номер! Браво! — воскликнул Пётр, опомнившийся первым. — Валя оказалась смелее всех нас, вместе взятых!

— Да мне что-то жарко стало, — простодушно улыбнулась девушка.

В следующий заход ей опять досталась самая младшая карта. Не долго думая, Валя вылезла из юбки и даже зазывно покрутила кругленькой попкой, которую обтягивали чёрные колготки.

— Так у нас тут прямо бесплатный стриптиз! — засмеялся Лёня.

— На самом деле раздеться перед мужчинами хочет всякая женщина, только не каждая может честно признаться в этом, — пояснила Валя.

— Так, может быть, ты тогда продолжишь? — предложил Пётр.

Валя на мгновение скорчила капризную гримасу и надула губки, но потом звонко засмеялась и заявила:

— Охотно! Только мне надо будет жахнуть ещё один коктейльчик… И музыку, пожалуйста, поставьте какую-нибудь более эротичную. А то что, всё «Битлз» да «Битлз»…

У Пётра нашлось что-то в стиле «Энигмы». Валя решила покурить, потягивая из стакана фирменный хозяйский напиток.

— Я щас, — заверила она своих зрителей. — Дама должна дойти до нужной кондиции. Динамы не будет…

— Посмотрим-посмотрим, — томно улыбаясь, проговорил Лёня.

Стриптиз длился недолго. Валя быстро стащила с себя колготки, чем вызвала одобрительные возгласы джентльменов, поскольку под ними у неё оказались такие же ажурные чёрные трусики. Покрутившись в незамысловатых па ещё пару-тройку минут, она расстегнула бюстгальтер и решительным жестом бросила его Лёне в лицо, добавив при этом: «Вы, мужчина, хотели? Вот и смотрите!» — но при этом сразу же прикрыла груди руками. Лёня тут же вскочил и попытался приобнять знойную женщину, словно приглашая её на танец. Однако Валя ловко выскользнула из его лап, заявив буквально следующее: «В таком виде я не могу танцевать с одетым мужчиной — условия не равны!»

Какой-то миг Лёня выглядел совершенно ошарашенным, но потом быстро сообразил, что надо делать: он скинул с себя джинсы, футболку, трусы и уже, как говорится, с дымящейся шишкой снова попёр на соблазнительницу.

— Эй, а другие что, просто сидеть и атасничать будут? — с напускным возмущением бросила непредсказуемая барышня. — Так дело не пойдёт! Зрителей я не люблю. Либо мы вместе, либо я сейчас одеваюсь!

— Да, она права, — сказал Пётр, обращаясь к Наумову. — Надо быть честными и соблюдать правила этой новой игры, — и он тоже стал раздеваться.

Описывать в подробностях то, что произошло дальше, вряд ли имеет смысл, да и изобразительные средства порнофильма здесь едва ли будут уместны. Упомянем только, что герои наши развлекались ещё добрый час и Валя с радостью доставила удовольствие всем, без какой бы то ни было дискриминации. Правда, около десяти она стала спешно собираться, заявив, что увлеклась и забыла про время, а мужу обещала быть не позже половины одиннадцатого…

— Для него я ведь к русской подруге поехала, — добавила она и громко неприятно рассмеялась. От этого смеха у Наумова по спине пробежали мурашки — на мгновение он представил себя на месте Валиного супруга.

— У неё муж — американец, — сказал Пётр, когда любвеобильная дама ушла. — То есть такой, настоящий redneck, откуда-то из Южной Каролины… Вот она время от времени ко мне приезжает, чтобы от него отдохнуть… Нет, она не блядь в чистом понимании — просто достал он её — слишком уж мы с ними разные.

— Хорошая промокашка, — добавил Лёня, крякнув от удовольствия. — Жаль только уезжать мне через две недели…

— Да за две недели ещё много чего можно наворотить, — усмехнулся Пётр. — Ну, по крайней мере, с Валькой-то мы ещё обязательно чего-нибудь срежиссируем, и не раз… Если есть желание, конечно…

В такси Лёня сказал Наумову, что Пётр был для него своего рода наставником по жизни.

— Он мне даже ближе старшего брата, с которым, кстати, я давно уже на таком уровне не общаюсь, — пояснил он. — Знаешь, когда мне было пятнадцать лет, а брату с Петром по двадцать пять, они меня посвятили в мужчины…

— Это как? — не понял Наумов.

— Что как? Самым натуральным образом. Привели одну энтузиастку этого дела, которую они тогда вдвоём пёрли, ну и обязали лишить меня девственности… С чем она весьма успешно справилась.

- — - — - — - — - — - — - — - — - — - -

После отъезда Лёни Наумов время от времени звонил Петру, но встречались они редко. А зимой Пётр уехал в Азию, где пробыл почти полтора года. Он объявился на следующее лето, когда Наумов, отправив в Россию перед отпуском жену с ребёнком, дорабатывал последний месяц перед вожделенным отдыхом. Пётр спросил, нельзя ли будет у него перекантоваться несколько дней, потому что сам он тоже решил съездить в Москву, чтобы наконец заняться квартирой, и Наумов, разумеется, проявил гостеприимство — более того, даже съездил за ним на Манхеттен и помог забрать багаж, хранившийся в камере хранения на Пенн-стейшн.

— Это, собственно, вообще всё, что у меня есть, — сказал Пётр, загружая в багажник две длиннющие эклерообразные сумки. — Все мои манатки, всё, что я нажил за свою жизнь… Смешно сказать! Но зато с переездами трудностей никогда не возникает — никаких тебе шкафов, кроватей, ковров, тумбочек! Всё своё ношу с собой…

— Так, может, так оно и лучше? — улыбнулся Наумов.

— Иногда да. Это, знаешь, как у Боба Дилана в песне, like a rolling stone

В подъезд дома, где жил Наумов, они зашли вместе с какой-то тёткой, тоже проживавшей там. Наумов поздоровался с ней, Пётр последовал его примеру, а тётка, сказав в ответ дежурное hi, нажала на кнопку лифта. В ожидании же она как-то подозрительно косилась на длинные сумки. Заметив это, Пётр решил пошутить.

Yeah, we’ve got two fresh corpses, which we gonna stuff his fridge with and eat piece by piece every day, — со смехом брякнул он, от чего тётка пришла в ужас. Она побелела, потом сделалась пунцовой — и всё это в считанные секунды, — и наконец, пробормотав Excuse me, как ошпаренная выскочила из подъезда.

— Ты чего, сдурел, что ли? — спросил Наумов. — Нашёл с кем так прикалываться!.. Она щас ещё и полицию вызовет! Ведь это же страна девственной тупости!

— Ничего, ничего, — сказал Пётр, — пусть на свежем воздухе успокоится. А мы зато без её сопровождения до твоего этажа доедем.

Полиция, к счастью, не пришла. А на ужин Пётр потушил в котле мясо с овощами, использовав острые приправы Nihari Curry Mix, которые привёз из Пакистана. Получилось вкусно.

— Скажи, если это, конечно, не секрет, а на какие, извини меня, шиши ты можешь так вот жить? — спросил Наумов, когда они уже утолили первый голод. — То есть не работать и годами путешествовать по миру?.. Если не хочешь, можешь не отвечать.

— Да нет тут никакого секрета, — отвечал Пётр. — Ну, во-первых, я получаю пособие по безработице, а поскольку квартиру в Нью-Йорке больше не снимаю, то выходит чистыми больше тысячи в месяц. Это раз. А потом моя двоюродная сестра в Москве мамину квартиру стала сдавать за восемьсот в месяц — так вот мне на счёт съёмщик регулярно половину от этого переводит. Вот теперь и смотри: если с такими деньгами ты оказываешься, например, в Индокитае, то ты можешь фактически считать себя богатым человеком… То есть я не то чтобы потратился, а наоборот — даже скопил немного.

— Да, — вздохнул Наумов, — а тут работаешь, работаешь, но денег всё равно нет…

— А о них не надо думать, и тогда жизнь станет совершенно другой.

— Да как тут о них не думать? Это ты живёшь один, а у меня семья и жена постоянно мне талдычит, что я мало зарабатываю… А зарабатываю я, кстати, даже немного больше, чем типичный представитель среднего класса!

— Ну, тут каждый делает свой выбор, — проговорил Пётр. — Либо ты становишься человеком семейным и живёшь по правилам этой жизни, либо выбираешь свободу, но с ней и одиночество. Денег для такого существования требуется очень мало, ты можешь вообще о них не думать и жить созерцательно… А это, поверь мне, великое благо. Быть вне суеты и никуда никогда не спешить, всегда пребывать в спокойном, прекрасном настроении… Возможно, в этом — ключ к гармонии, единению человека с природой, всем сущим…

— Скорее всего ты прав, — пораздумав, согласился Наумов. — Но я, хорошо это или плохо, живу другой жизнью, от меня зависят близкие мне люди, и я, даже если бы этого очень захотел, просто не могу выйти из игры, потому что тогда сделаю им больно…

— Да ты не подумай, что я говорю это тебе в укор. Каждый человек, если он живёт честно и ничего из себя не корчит, имеет право на уважение — пусть даже он и повязан тысячью цепей, именуемых семьёй, однообразной работой, неспособностью сделать карьеру, наличием дурака-начальника… Таких людей на земле тьмы и тьмы. Но их нельзя осуждать, потому что они живут так, как им дадено, и они люди, а не куклы с полыми пластиковыми отделениями для мозгов… А ведь таких кукол, к сожалению, тоже не счесть. И самое печальное, что их штампуют, как на конвейере… То есть я имею в виду, что их сознание и мироощущение намеренно делаются пустыми, их отучают думать самостоятельно, им в бошки закладывают уже готовые стереотипы, определяющие их вкусы и образ мысли, и с ними они живут всю жизнь, даже не желая поставить их под сомнение, потому что живут они, хотя и безбедно, но бездумно и полагают, что в этом и состоит человеческое счастье… Вот ты видел «Сталкер» Тарковского? Видел?.. Ну, на мой взгляд, это один из самых глубоких фильмов за всю историю кино… А не хочешь ли ты узнать, как он был отрекомендован года два назад в местной программке телевизионных передач? Я специально это вырезал из газеты и ношу в бумажнике, благо места у меня там много ввиду отсутствия больший денег, — Пётр вытащил из висевшей на вешалке куртки коричневый портмоне и извлёк из него газетный клочок. — Вот слушай: «Тоталитарное полицейское государство будущего. Существует некая Зона, куда с помощью Сталкера — мрачного человека с наголо обритой головой (явный намёк на зеков Солженицына) — пытаются пробраться некие Писатель и Профессор, поскольку в Зоне есть тайная комната, где сбываются все желания. Они идут через территорию с ужасной экологией, забросанную индустриальным хламом (характерная картина для бывшего Советского Союза), но в конце концов понимают, что в тоталитарном обществе мечта так и обречена оставаться мечтой.» А, каково? То есть этот сложнейший, можно сказать, исключительно философский фильм для местных идиотов так вот запросто разложили по полочкам и белыми нитками пришили всё содержание картины к советским реалиям! Я не спорю, в фильме, конечно же, есть параллели с совком, но нельзя же так примитивно!

Наумов с Петром полностью согласился. Они выпили водки и закусили малосольным огурцом — их Наумов покупал в магазинах русских эмигрантов.

— Да ладно, если об этом обо всём говорить, то и нескольких вечеров не хватит, — продолжал Пётр. — Надо пользоваться моментом и просто жить в своё удовольствие, ибо жизнь так коротка… Вот мы сейчас с тобой сидим, на что-то жалуемся, кого-то критикуем, а ведь, поди, не совсем понимаем, что счастье-то оно как раз и заключается в таких вот моментах дружеского общения, в тихих посиделках допоздна, в разговорах… Может быть, помнишь, как об этом Пушкин писал?

— Ой, я, пожалуй, как школу закончил, так к нему и не возвращался, — вздохнул Наумов.

— А зря. У него такая мудрость в каждой строчке заложена! Вот послушай, например:

Я люблю вечерний пир,
Где Веселье председатель,
А Свобода, мой кумир,
За столом законодатель.
Где до утра слово пей!
Заглушает крики песен,
Где просторен круг гостей,
А кружок бутылок тесен.

— Я не говорю, что это так же гениально, как там, например, «Я помню чудное мгновенье…», но это просто какой-то восторг, именно то, что он чувствовал в тот самый момент и смог бы, наверное, сразу высказать экспромтом, в компании друзей, за тостом!..

— А ты что, много стихов наизусть знаешь? — спросил Наумов, наполняя рюмки.

— Пушкина — да. Я, например, всего «Онегина» слово в слово помню… Знаешь, с годами я стал как-то более избирательным, то есть отсеял многое из того, что мне не особенно нужно. С одной стороны, ты можешь назвать меня консерватором, но с другой, так мне просто легче жить… То есть я никому своих мнений и пристрастий не навязываю, но сам хотел бы остаться при них. Понимаешь? Вот поэтому и получается, что в поэзии и музыке я уже давно определился. В первом случае — это, разумеется, Пушкин, а в музыке — популярной, конечно, потому что я не хочу трогать Моцарта или Стравинского, или кого-либо ещё из консерваторских столпов, — так вот в наиболее понятной мне музыке — это «Битлз». И ничего ты тут со мной не поделаешь!

— Что ж, прекрасный выбор. Я, собственно, целиком его разделяю.

— Рад слышать. А ты знаешь, почему мне нравится именно Пушкин? — воодушевился Пётр. — Потому что у него, несмотря на в целом осеннюю интонацию, грусть, почти всегда присутствует надежда, ощущение радости жизни… Вот послушай ещё — обещаю, что сегодня это будет последнее стихотворение…

Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино — печаль минувших дней
В моей душе чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть — на мой закат печальный
Блеснёт любовь улыбкою прощальной.

— Да, что тут скажешь? Это ведь гений, — согласился Наумов. — Жаль, что я почему-то совсем забыл о возможности чтения стихов … таких стихов.

— Тогда я рад, что о них тебе напомнил, — улыбнулся гость. — Знаешь, люди, обычные, каждый день работающие люди, которых я очень уважаю, имеют, к сожалению, одну печальную склонность со временем забывать то, к чему стремились в юности… То есть не то, чтобы они предают свои идеалы, нет, но просто со временем эти их идеалы как-то изнашиваются и постепенно забываются, становятся чем-то даже для них самих курьёзным, о чём можно в шутку рассказать гостям, как о некой детской шалости, вроде поноса в штаны… И вот это как раз и есть самое печальное. Это значит, что человек уже ни к чему не стремится и принимает условия, в которых живёт, как конечную данность, не подлежащую изменению…

— Скажи, а от каких идеалов отступил ты? — перебил его Наумов.

Пётр усмехнулся и взял в руки бутылку.

— Понимаешь, у меня изначально особых идеалов, или иллюзий, не было, — сказал он, разливая водку по рюмкам. — Я знал только одно, но знал это совершенно чётко: ни при каких обстоятельствах я не буду рабом! Пусть я ничего в жизни не добьюсь в плане карьеры, денег, известности — это чепуха, — но я никогда ни перед кем не буду пресмыкаться, никогда не потеряю своё человеческое достоинство, пусть меня даже будут пытать… Хм, конечно, это громко сказано, и я не знаю, хватило бы у меня сил отстоять этот свой принцип, попадись я в руки лубянковских палачей, но я давно внушил себе мысль о том, что рабская жизнь — это хуже смерти и я выберу смерть, если меня будут делать рабом и другого выхода не будет… Давай выпьем!

— Это очень интересно, — кивнул Наумов, закусывая долькой помидора. — Но вот скажи мне, счастлив ли ты в своей данной ипостаси? Не кажется ли тебе, что две сумки с барахлом к … тебе сейчас сколько?..

— Сорок девять.

— … к почти пятидесяти годам и отсутствие работы и вообще каких-либо материальных перспектив — это, так сказать, нормально, приемлемо для тебя?

— Абсолютно. Мне и эти пожитки в тягость. Я готов бросить их где-нибудь или раздать бедноте … там, кстати, есть несколько пар хороших штанов, всякие футболочки, мокасины … а сам уехать куда-нибудь в тропические страны, поселиться на берегу водоёма и жить отшельником, питаясь плодами, чтобы только забыть о материальном мире, о деньгах…

— Знаешь, кстати, что бы тебе на этот счёт возразила типичная женщина, ну, хотя бы моя жена? — ехидно усмехнулся Наумов. — Она сказала бы, что ты — просто неудачник и потому корчишь из себя схимника.

— А вот это меня совершенно не колышит, — отмахнулся Пётр. — Эти женщины все одинаковые, действительно, словно на ксероксе размноженные, и я очень рад тому, что я ни с одной из них ничем не связан — я один… Нет, ты не подумай, что я говорю всё это для красного словца — я просто счастлив своей свободой, потому что я воистину свободен, — он покачал головой, как будто сомневаясь в том, говорить ли Наумову то, что он, должно быть, вдруг захотел сказать. Но потом вновь накатил по рюмке и продолжал: — Вот я сейчас летел через Лондон и у Лёни на три дня останавливался… Ну, собственно, всё у него в семье на первый взгляд вроде бы замечательно… Есть материальный достаток, хорошая квартира, хотя и съёмная, меня прекрасно приняли, угощали, возили по городу, который я, правда, знаю не хуже их… Но вот жена у него сучка! Она только делает вид, что её всё устраивает, но на уме у неё совсем другое… Я уверен, что уже не за горами тот час, когда она не только наставит Лёне рога — хотя она, по-моему, уже это делает, — а просто уйдёт от него к какому-нибудь богатенькому старпёру, да и ещё обдерёт нашего несчастного друга через суд… Вот помяни моё слово!

— Ну, ты, по-моему, сгущаешь краски, — возразил Наумов.

— Нет. Я никогда не был паникёром. Но там это, увы, на самом деле так. Просто я считаю, что раз уж смерть неизбежна, то она ни в коем случае не должна стать следствием какого-нибудь воздействия близких, дуры-жены… Она наступит, но пусть она придёт сама, такая, какой она тебе предписана… А то ведь согласись, будет глупо откинуть копыта от инфаркта, который наступит во время скандала с женой!

Окончание следует

Комментарии

Добавить изображение

Похожие статьи

ПОБЕДНЫЕ ЛИКИ

ПОБЕДНЫЕ ЛИКИ

Фотопроза Татьяна Ивановна Смертина — поэт, родилась в лютую метель 2 декабря в селе Сорвижи Арбажского района – вятская, лесная сторона. Родители – крестьяне. Раннее детство – на вятском лесоучастке Кишкиль (Хомут), медвежья глухомань. ...
Читать полностью
ФРАНЦУЗСКАЯ ФИЕСТА

ФРАНЦУЗСКАЯ ФИЕСТА

[Сере, 9 июля] Сере (Сeret) – небольшой городок на юге Франции, в Каталонии. Он знаменит красотой пиренейского пейзажа, ранними работами Пикассо, которые художник завещал городу своей юности, и корридой. Единственной по-всем-правилам корридой во ...
Читать полностью
О «ВЕЛИЧАЙШИХ» КОМПОЗИТОРАХ ХХ ВЕКА И ПЕРСОНАЛЬНО О МУСОРГСКОМ И ПУЧЧИНИ

О «ВЕЛИЧАЙШИХ» КОМПОЗИТОРАХ ХХ ВЕКА И ПЕРСОНАЛЬНО О МУСОРГСКОМ И ПУЧЧИНИ

Коль скоро я оказался ^примкнувшим^ к восхитительному альманаху ЛЕБЕДЬ не с самого начала его появления в интернете, a пять лет спустя, то ненароком заинтересовался статьями на музыкальные темы, помещенными до моего пришествия. Меня ...
Читать полностью
О ПОЛЬЗЕ ЧТЕНИЯ

О ПОЛЬЗЕ ЧТЕНИЯ

На радио «Свобода» есть коротенькая традиционная рубрика: «Какой, по-вашему, будет Россия через двадцать лет?» Пускают ее в конце часа, перед новостями. Говорят люди с улицы, случайные прохожие. Ответы самые разные, от ...
Читать полностью
ПЕРЕЧИТЫВАЯ БУЛГАКОВА

ПЕРЕЧИТЫВАЯ БУЛГАКОВА

БЕРНШТЕЙН Виталий Александрович (1931, Оренбург). Окончил медицинский институт и заочно университет по специальности журналистика. Доктор медицинских наук, профессор, заведовал кафедрой физиологии человека. С 1979 г. – в США; работал врачом. ...
Читать полностью

Добавить статью

в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?