“Борис Пастернак”. (Москва. Молодая Гвардия. 2007.ЖЗЛ. стр.468-470)
Думается, в тридцатые годы Мандельштам мог бы с той же убежденностью повторить
слова, сказанные в раздражении Маяковским десять лет назад о нем самом:
- Он ненадежный, Мандельштам... Он думает, что можно торговаться со временем...
"Что значит быть евреем? Для чего это существует? Чем вознаграждается
этот безудержный вызов, ничего не приносящий, кроме горя?",- этот вопрос
мучает маленького Гордона в "Докторе Живаго"; в том же "Докторе" дается
и ответ.
Еврейскому вопросу посвящены 11 и 12 главки четвертой части первой книги
романа. Увидев, как в одной из прифронтовых деревень казак издевается
над евреем, Живаго обращает к еврею следующий монолог: "Противоречива
сама ненависть к ним, ее основа. Раздражает как раз то, что должно было
трогать и располагать. Их бедность и их скученность, их слабость и неспособность
отражать удары. Непонятно. Что-то тут роковое."
Тут доктор оборвал свою мысль, а Гордон "ничего не ответил ему". Он заговорил только глубокой ночью (все ночи друзья проводят в беседах, так что к концу двухнедельного общения, должны были уже засыпать на ходу, но в сказочной книге Пастернака нужды низкой жизни никого не заботят).
Все эти мысли у меня как и у тебя, от твоего дяди (Дядя Живаго, Николай
Николаевич Веденяпин,- источник всяческой благодати в романе, создатель
своеобразной философской концепции, к которой Пастернак пришел после трех
революций и двух мировых войн, а дядя волшебным образом все знал еще в
начале века.- Д.Б.) В том сердцем задуманном способе существования и в
новом виде общения, которое называется царством Божьим, нет народов, есть
личности. (...) И мы говорили о средних деятелях, ничего не имеющих сказать
жизни и миру в целом, о второразрядных силах, заинтересованных в узости,
в том, чтобы все время шла речь о каком-нибудь народе, предпочтительно
малом, чтобы он страдал, чтобы можно было судить и рядить и наживаться
на жалости. Полная и безраздельная жертва этой стихии - еврейство. Национальной
мыслью возложена на него мертвящая необходимость быть и оставаться народом
и только народом в течение веков, б которые силою, вышедшей некогда из
его рядов, весь мир избавлен от этой принижающей задачи (...) В чьих выгодах
это добровольное мученичество, кому нужно, чтобы веками покрывалось осмеянием
и истекало кровью столько ни в чем не повинных стариков, женщин и детей,
таких тонких и способных к добру и сердечному общению! Отчего так ленивы
бездарно пишущие народолюбцы всех народностей? Отчего властители дум этого
народа не пошли дальше слишком легко дающихся форм мировой скорби и иронизирующей
мудрости?
Многие были склонны расценивать пастернаковский призыв к ассимиляции как
предательство. Сам он мог бы повторить за кумиром своего детства Львом
Толстым:
- Для меня еврейский вопрос на девяносто девятом месте.-
В многочисленных беседах с иностранцами, когда ему задавали "еврейский
вопрос", он всегда отвечал, что не признает иной перспективы, кроме ассимиляции,
- собственно же еврейская проблематика его никогда не волновала, и он
просил ему о его происхождении не напоминать.
Тут не травма, не сознательное замалчивание происхождения, но именно нежелание
сводиться к нему, а "мировая скорбь" и "иронизирующая мудрость" так же
чужды его натуре, как желание дистанцироваться от России: он как раз хочет
разделять с ней все ее ошибки - величие участи, масштаб трагедии ему дороже
правоты. Любопытно, что из всех выдающихся коллег Бабель был единственным,
с кем у него не получалось никаких отношений, кроме самых шапочных; да
и Эренбурга с его еврейским скепсисом он не очень жаловал, называя его
"Герценом, посыпанным кайенским перцем". Он остался совершенно холоден
к Еврейскому театру (Мандельштам написал о Михоэлсе восторженную статью),
и в его письмах и воспоминаниях нет ни единого упоминания об антисемитских
процессах 1948=1953 годов, об убийстве Михоэлса, о деле врачей! Его не
привлекали к деятельности Еврейского антифашистского комитета, куда вошли
все сколько-нибудь значимые деятели культуры, принадлежащие к "проклятому
народу":
в июле сорок первого он сначала согласился прийти на еврейский антифашистский
митинг, но потом отозвал свое согласие, сказав, что корни его антифашизма
не сводятся к еврейству. И это при том, что национальности своей он никогда
не скрывал: только в письме к Силловой признавался, что хотел бы вписать
свое кредо в паспорт "вместо возраста, еврея и прочего - вещей фантастических,
спорных, горько-непонятных".
В часто цитировавшемся письме к Шаламову он предостерегал его от того,
чтобы покупать себе правоту "неправотою времени" - это ведь так же легко,
как отделываться искусственной мировой скорбью и иронизирующей мудростью.
Не прятаться от жизни как она есть ни в какие течения и отряды; быть Пастернаком,
а не иудеем, лефовцем, членом союза и т.п.- вот единственная приемлемая
для него стратегия; "живым" и только, до конца".
Разумеется, самоотверженное желание разделить со своим временем и страной,
которую признаешь своей, ответственность за все их взлеты и падения -
вещь опасная для репутации. Особенно, если учесть что изгой-одиночка -
всегда будет прав; с этой позиции происходящее видится беспощаднее и точней.
О начальных годах сталинского террора, о доминирующих настроениях, о способах
истребления человеческого в людях - будут судить по Мандельштаму, не по
Пастернаку. Зато путь, избранный Пастернаком, охраняет от самого страшного,
от гордыни; и оказывается, по-своему не менее жертвенным, чем мандельштамовский.
Более того, отношение к испытаниям как к радости, что сквозит в письме
к Тихонову,- и есть истинно христианское отношение к собственной жизни.
Значит, "просоветский" - или, если угодно, государственнический - выбор
Пастернака в начале тридцатых диктовался христианскими соображениями?
Да, в его случае надежда и чувство вины оказывались дороже априорной правоты.
Пастернаку претило высокомерие. Он полагал, и не без оснований, что фрондеры
не любят и не знают народа. Они не видели в революции мести за многовековые
унижения. Отказ от сотрудничества с государством в этих условиях представлялся
Пастернаку предательством. Любопытно, что Мандельштам в это время тоже
говорил о традициях революционной интеллигенции, понимая их ровно противоположным
образом:
Для того ли разночинцы
Рассохлые топтали сапоги,
Чтобы я теперь их предал?
Мы умрем как пехотинцы,
Но не прославим
Ни хищи, ни поденщины, ни лжи.
Здесь-то и сошлись два варианта интеллигентской жертвенности. И чье положение
трагичней, не ответишь. В исторической перспективе прав оказался Мандельштам
- он первым заметил, что вместо воплощения интеллигентской мечты на руинах
прежней империи стремительно выстраивалась новая. Пастернак тоже видел
прямые аналогии между Сталиным и Николаем. Но ведь таков выбор народа!
Все для народа, а "пустое счастье ста" не стоит сожалений. Пастернак отрекался
от идеалов и предрассудков своего класса в тот самый момент, когда Мандельштам
именно в этих родовых признаках - семья, класс, национальность - искал
опоры в своем одиноком противостоянии ходу вещей. Кто был прав?
Правы оба. Тем более, что обоим пришлось расплачиваться. Разница в том,
что Мандельштам в начале тридцатых жил с вернувшимся "сознанием своей
правоты", а Пастернак - с углубляющимся сознанием своей неправоты. Но
разве не этого он хотел?
Немудрено, что к 1934 году, который их надолго развел, - отношения между
ними испортились.
|
|