Независимый бостонский альманах

ГРЯДУЩИЙ АТТИЛА

01-09-2007

Игорь ЕфимовЭто - главы из готовящейся к печати книги Игоря Ефимова "ГРЯДУЩИЙ АТТИЛА". Прошлое, настоящее и будущее международного терроризма" (Историко-полит. исследоавние; 180 стр.)

В книге исследуется проблема международного терроризма. Развивая идеи, изложенные в его философских книгах, Игорь Ефимов рассматривает сегодняшний терроризм как одну из форм противоборства народов, находящихся ещё на земледельческой стадии, против народов, вошедших в индустриальное состояние. Погружаясь в далёкое прошлое, автор убедительно показывает, что такая же напряжённая борьба протекала между кочевыми скотоводческими народами и народами, находившимися на стадии оседло-земледельческой. Его главные выводы: борьба предстоит долгая, упорная, и все обещания политиков установить "прочный и справедливый мир" при помощи тех или иных уступок нападающим, останутся пустым звуком, ибо они не учитывают глубинную суть противоборства.

Трёхтысячелетняя история терроризма

Окончание. Начало в 541 от 26 августа, 542 от 02 сентября, 543 от 09 сентября,
544 от 16 сентября, 545 от 23 сентября, 546 от 30 сентября и 547 от 07 октября.

ЭПИЛОГ: ЗАЩИЩАЯ ФЕРМОПИЛЫ

Проведённый нами обзор опасных племён сегодняшних бетинцев, конечно, далеко не полон. Отдельной главы безусловно заслуживают алжирцы – по уровню жестокости их джихад, кажется, превзошёл все другие. Обманчивое затишье в Чечне может означать просто перемещение чеченских террористов в соседнюю Ингушетию и Кабардино-Балкарию: в августе-сентябре 2007 года участились сообщения о нападениях на российские войска в этих регионах. Не утихают гражданские войны в Афганистане, Сомали, Судане, Шри Ланке, Филиппинах, а гражданская война в современном мире всегда чревата терактами за пределами страны. Есть исламисты, которые почему-то верят, что великий и победоносный вождь джихада, долгожданный предводитель Аль-Махди, появится из Йемена.1

Однако, как бы мы ни расширяли объём нашего исследования, пора признать, что с поставленной задачей нам справиться не удалось. Найти среди враждебных – противостоящих нам сегодня – племён грядущих гуннов, норманов, монголов, предугадать, какое из них выбросит на историческую арену Аттилу, Чингис-хана, Тамерлана, мы не смогли и вряд ли сможем. Мерещится даже такая возможность: он не будет конкретным человеком, а окажется мифическим электронным персонажем, созданным – сочинённым – группой заговорщиков, тем самым Аль-Махди, но живущим в киберпространстве, отдающим приказы через вебсайты в Интернете при помощи шифра, известного только командирам армий наступающих бетинцев. У него не будет семьи, биографии, национальности, лица (изображения человека ведь всё равно запрещены Кораном), враги никогда не смогут найти и арестовать его, он останется невидимым, грозным, бессмертным.

Да, этого будущего вождя – живого или электронного Аттилу, – так страстно ожидаемого мусульманами всего мира, мы разглядеть не в силах. Но армии бетинцев, которые он поведёт за собой, уже здесь, перед нами, они начали военные действия до появления главного вождя точно так же, как гунны начали нападать на Рим лет за пятьдесят до появления Аттилы. Эта война тянется уже то ли двадцать, то ли – по другим исчислениям все сорок лет, мы потеряли в ней десятки тысяч бойцов и мирных жителей, но продолжаем от страха выбирать в правители Чемберленов, которые убаюкивают нас уверениями, что никакой войны нет, а есть только отдельные нарушения порядка и законности, которые можно подавить отдельными карательными экспедициями в далёкие страны – Сомали, Афганистан, Ирак.

Думается – хотелось бы надеяться, – что у читателя, прочитавшего эту книгу, таких иллюзий не осталось. Война идёт, к ней нужно отнестись со всей серьёзностью. Автор честно предупредил с самого начала: книга обращена к тем, кто готов защищаться. И всё же представляется естественным, чтобы сторона, подвергшаяся агрессии – то есть индустриальный мир, – ещ раз тщательно исследовала все возможности мирного разрешения конфликта. Давайте ещё раз вглядимся в лица нападающих, вслушаемся в их боевые крики, в лозунги и проклятья, и постараемся понять

ЗА ЧТО ИДУТ НА СМЕРТЬ СЕГОДНЯШНИЕ БЕТИНЦЫ?

Мы уже пытались ответить на этот вопрос в главе о саудовцах (II-3) и в главе «Непокорный бетинец» (I-5). Перечислим ещ раз вкратце те реальные утраты, которые мусульманин провидит в победном вторжении в его жизнь индустриальной эры.

Первое: он безусловно утратит гордое сознание своего превосходства над людьми других вероисповеданий; если он захочет, чтобы машиностроители приехали помогать его стране, ему придётся терпеть на улицах своих городов церкви, костёлы, синагоги и даже буддистские храмы.

Второе: он должен будет – стиснув зубы – смириться с тем, что он привык считать пределом падения в бездну порока: женщин с открытыми лицами, ногами, плечами, мужчин, поднимающих бокалы с вином, кинотеатры и телевизоры, музыку из репродукторов, танцы на площадках ресторанов и прочие мерзости.

Третье: страшное сомнение будет терзать его – почему Аллах не карает неверных за их порочность? Почему сделал их богаче и сильнее него – блюдущего заветы пророка, отказавшегося от наслаждений, даруемых языческими богами, Бахусом и Эросом? Что если не все заветы несут в себе абсолютную истину?

Четвёртое: он утратит абсолютную власть над женой и детьми, должен будет позволить им свободный выбор собственной судьбы и потом ему придётся глотать день за днём позор, которым его единоверцы и соплеменники окружают человка, настолько утратившего честь и достоинство отца и господина.

Но, кроме этих горестно очевидных утрат, он смутно предчувствует и другие поля своей несовместимости с миром машиностроителей.

Кочевнику, для того чтобы войти в земледельческую эру, нужно было расстаться со свободой перемещения в пространстве – и это было для него мучительно.

Сегодняшнему земледельцу для вступления в эру индустриальную необходимо расстаться со свободой перемещения во времени – и он подсознательно сопротивляется этому, порой с отчаянием, кажущимся нам смехотворным.

Мы, люди индустриального мира, уже не замечаем тех кандалов, которые каждый из нас надел на себя – или с которыми незаметно слился с детства. Эти кандалы изящно красуются на наших запястьях, или извлекаются за цепочку из жилетного кармана, или тикают над нашим ухом всю ночь, вырывая потом из блаженства сна убийственно кандальным звоном. Нам кажется абсолютно естественным вовремя являться каждый день на службу и, по возможности, не транжирить впустую рабочее время. Но Алвин Тоффлер абсолютно прав, когда разъясняет, что эта привычка тщательно вырабатывается в каждом из нас школами индустриальной эпохи. «Массовое образование Второй волны (так Тоффлер называет индустриальную эру – И. Е.) обучало школьника чтению, письму, арифметике, основам истории. Это была "внешняя программа". Но под ней скрывалась невидимая и более важная программа. Она состояла – и до сих пор состоит в индустриальных странах – из трёх основных "курсов": пунктуальность, послушание, готовность к рутинной работе. Фабричный труд нуждался в рабочих, которые явятся вовремя, которые будут беспрекословно выполнять распоряжения администрации и производить одни и те же операции в течение рабочего дня.»2

Когда владельцы угольных шахт в Соединённых Штатах начали в середине 19-го века принимать на работу новых эмигрантов из Польши, Ирландии, Греции и прочих земледельческих стран, они первым делом вручали им бесплатный будильник. Сегодня иммигранты из Третьего мира часто думают, что их обходят работой в Европе и Америке из-за дискриминации. На самом же деле им не была сделана в детстве «прививка пунктуальности и рабочей дисциплины», без которой очень трудно вписаться в строго хронометрированное индустриальное производство. Недаром некоторые радикальные исламистские группировки вводили запрет не только на телевизоры и компьютеры, но и на ручные часы.3 Можем ли мы представить себе сегодняшнего албанца, афганца, цыгана в роли авиадиспетчера? Оператора подъёмного крана? Машиниста скоростного поезда? Русский инженер, посланный надзирать за строительством Ассуанской плотины, рассказывал, как египетские рабочие, выслушав его разъяснения, говорили ему: «Господин инженер так ясно описал, что нужно сделать! Наверняка он сам завинтит эти гайки лучше нас, неопытных.»

Первое, что бросается в глаза западному путешественнику в странах Третьего мира: транспортный хаос на улицах и дорогах. Можно подумать, что сама идея подчинения правилам дорожного движения представляется водителям оскорбительным попранием их свободы. Улицы Каира, Джакарты, Карачи заполнены непрерывно гудящими грузовиками, автобусами, машинами, мотороллерами, кидающимися в любой открывшийся просвет без всякой мысли об опасности для себя и других. Джихадист Омар Насири не раз смотрел смерти в лицо, но в своих воспоминаниях он пишет, что никогда она не была к нему так близка, как во время поездки на грузовике по шоссе в Пакистане.4 Мексиканские водители стали кошмаром полиции и мотористов в южных штатах Америки. Думается, что, если бы автомобилем, в котором ехала принцесса Дайана, распоряжался не араб, а француз, она осталась бы жива.

Бетинец не приучен – не хочет – не станет – добровольно подчинять себя дисциплине перемещений во времени и пространстве. Но ещ упорнее он будет сопротивляться другому необходимому условию успешного вступления в индустриальную эру: дисциплине мышления. Ибо эта дисциплина создаётся и поддерживается самым страшным для него элементом – участником духовной жизни человека: СОМНЕНИЕМ.

Сомнение есть некий полицейский, добровольно впущенный нами в сознание, который призван проверять правомочность каждой мысли, каждого утверждения, каждого верования. Индустриальная эра началась не с изобретения паровой машины, а с великих носителей – и защитников – фермента сомнения: Лютера, Эразма Роттердамского, Томаса Мора, Коперника, Монтеня, Спинозы, Декарта, Гоббса, Галилея, Джордано Бруно, Локка, Монтескье, Канта. Выращенные в атмосфере почитания этого ключевого элемента, мы забываем, какой мукой сомнение может обернуться в душе человека, ищущей цельности и единства картины мира.

Слепая вера в пророка, Аллаха, коран, сунну потому так и дорога бетинцу, что она защищает его от этого опаснейшего червя, которым изгрызаны души машиностроителей. Ни в речах шейхов, ни в проповедях мулл, ни в заявлениях джихадистов, ни в интервью террористов не обнаружим мы этого – столь естественного для нас – микроба-искусителя. Понятно, что всякое движение науки давно остановилось в мусульманских странах: её рост и развитие возможны только при условии, что каждый новый шаг, новая формула, новая гипотеза беспощадно проверяется и испытывается этим универсальным инструментом. Но что важнее: развитие какой-то абстрактной науки или возможность прожить жизнь без мук сомнения?

«С самого начала своей истории, – пишет марокканский социолог, Фатима Мернисси, – мусульмане жертвовали жизнями ради того, чтобы решить вопрос, остающийся нерешённым и сегодня: подчиняться или диспутировать, верить или размышлять? Индивидуум и его свобода укоренены в нашей традиции, но эта проблема была утоплена в бесконечных кровопролитиях. Запад с его требованиями демократии пугает нас именно потому, что мы видим в этом зеркальное отражение нашего прошлого, рану, которую не смогли залечить четырнадцать столетий: собственное мнение всегда чревато насилием. Под угрозой меча политический деспотизм вынуждал мусульман избегать дискуссий на темы личной ответственности, свободы мысли, невозможности слепого повиновения».5

Сами идеи некой общей справедливости, правоты-неправоты, общечеловеческих ценностей, гуманизма, научной истины глубоко чужды способу мышления бетинца. Правда всегда должна быть на стороне родича, соплеменника или, по крайней мере, единоверца. Вот уже почти полтора тысячелетия сунниты и шииты убивают друг друга, но, и убивая, и умирая, каждый остаётся надёжно защищённым от сомнений в своей правоте. Именно поэтому мусульманские теоретики и проповедники священной войны с неверными так часто выдвигают требование: «Никаких переговоров, только джихад и автомат». Ибо они правильно ощущают: вступая в переговоры, вы тем самым допускаете возможность – пусть даже отдалённую – какой-то частичной правоты своего противника. И в эту щель немедленно проскальзывает главный враг крепкой веры – микроб сомнения. О чём можно вести переговоры, когда вашему противнику давно – самим пророком даны всего лишь три возможные варианта: а) принять мусульманство; б) остаться при своей неправильной вере, но принять власть мусульман и платить им налог; в) быть казнённым. Уступка новизне может быть только в способе смерти: пуля вместо меча.

Мэри Энн Вивер описывает молодую египтянку Надин, из богатой семьи, которая была «по рождению – восточной фаталисткой, западной либералкой – по образованию и феминисткой – по убеждениям... Внезапно она сменила модные платья на чадру и белую робу... "Это больше поиск своей сути, чем протест, – объясняла она. – Если ты одеваешься и ведёшь себя по-западному, ты вынуждена быть западным человеком. Ислам возвращает тебя себе". В это лето, к отчаянию матери и изумлению друзей, Надин уехала из Каира, чтобы пройти военную тренировку в одном из удалённых исламских лагерей».6

Похожий душевный переворот случился с эмигранткой из Сомали, сестрой знаменитой журналистки Айян Али Хирси, живущей сейчас наподобие Салмана Рушди – под круглосуточной защитой голландской полиции. «Хавеа выучилась говорить бегло по-голландски меньше чем за два года... В борьбе за свободу и независимость [женщин] она всегда была впереди сестры, но вдруг это изменилось. Когда Айян сняла головной платок, Хавеа стала носить его… Она уходила в себя, часами лежала на кровати, смотрела телевизор. У неё случались припадки слёз, её мучило, что она огорчила свою мать, [оставшуюся в Сомали]. Ислам представлялся ей путём возврата домой, к безопасности и спасению... Однажды в морозный день она обернулась к Айян и сказала: "Знаешь, почему эти люди не верят в ад? Потому что они уже живут в нём".»7

Жизнь, открытая каждый день и час сквозняку сомнения, столь привычная человеку индустриальной эпохи, кажется бетинцу-мусульманину адом. А выработанный иммунитет к микробу сомнения даёт ему возможность оставаться внутренне безмятежным в самых тягостных и опасных жизненных перетурбациях.

Поразительным примером – иллюстрацией – этой тотальной незамутнённости сознания можно считать фигуру джихадиста-шпиона, Омара Насири, опубликовавшего недавно свои воспоминания. Марокканец, заброшенный судьбой в Брюссель в начале 1990-х, он добровольно предложил полиции шпионить за исламистами, собиравшимися в доме его матери. Почему? Он разочаровался в идеалах джихада? Проникся сочувствием к жертвам террора? Ничего подоброго. Насири не удостаивает нас объяснением и, судя по всему, не задаётся таким вопросом. Похоже, он просто даёт жизни возможность нести его туда, где наркотик опасности даёт ему наиболее острые переживания.

Оставаясь тайным осведомителем, он одновременно, с риском для жизни, участвует в операции по переправке автомобиля со спрятанной в нём взрывчаткой – через всю Европу – в Марокко. Следующий этап: по заданию полиции он отправляется за сбором информации в тренировочный лагерь джихадистов в Афганистане. Существование в лагере полно тягот и опасностей: холод и жара, грязь и вонь, отвратительное питание, рискованные упражнения с взрывчаткой, тренировочные пробежки ночью в горах, часто кончающиеся падением в пропасть, увечьями, даже смертью. Ноги изранены, кожа почернела и высохла, слезящиеся глаза, изнурительная жажда.

И что же?

Насири полон восторга! «Как я любил наши тренировки! Я любил ощущать тяжесть автомата в руке, любил толчок отдачи... Я любил треск стрельбы по мишеням, взрывы гранат... Выстрелы из пистолетов, из ружей, из миномётов отражались эхом от окружающих гор. Это звучало почти как торжественный хор, и иногда я дрожал от восторга и восхвалял Господа за то, что он привёл меня сюда».8

Насири чувствовал себя посреди единомышленников братьев – соратников, – посвятивших себя великому делу защиты ислама от бесчисленных врагов. Вместе с ними он ликует, когда приходит известие об успешном теракте в Парижском метро (1995). Он жадно впитывает рассказы о страданиях мусульман в Палестине, Боснии, Косово, Чечне, Кашмире, Таджикистане. Он увлечённо слушает лекции о новых мусульманских пророках и мучениках, объясняющих превосходство мусульманства над другими религиями: о Сайиде Катбе, шейхе Аззаме.

Насири изучает правила ведения священной войны. «В бою муджахеддин должен подчиняться строгим ограничениям. Нельзя убивать невинных, нельзя убивать женщин и детей, нельзя уродовать трупы врагов. Нельзя разрушать школы, церкви, колодцы, уничтожать посевы и скот. Нельзя убивать никого во время молитвы, в независимости от того, какому богу молится человек.»9 Но тут же, на следующей странице, ум, избавленный от сомнений, показывает нам, как можно – и нужно! – обходить все эти правила. Кого считать врагом? «Всякого, кто снабжает неприятеля деньгами и оружием, провиантом и водой, даже просто моральной поддержкой, например – журналистов... Если женщина молится Богу о спасении мужа, она ещё не враг. Но если она молит помочь ему убивать мусульман, она враг. То же самое и с детьми... Если ребёнок доставляет еду или даже послание сражающемуся врагу, он становится законной мишенью.»10

Насири рвётся в бой – но куда? Да, Палестина, Иерусалим важнее всего, там – сердце ислама. Но этот фронт не для него. Там его война кончится слишком быстро: он обвяжет себя взрывчаткой и войдёт в первый же израильский автобус. А он хочет сражаться долго, убить много врагов. Чечня! Он слушает рассказы джихадистов из Чечни, мечтает встать в их ряды. Интересно было бы узнать, сколько «выпускников» лагерей джихада приняло участие в захвате больницы в Будёновске (1995), взрывах жилых домов в Москве (1999), атаке на московский театр (2002), на школу в Беслане (2004)?

Однако в Чечню Омар Насири не попал. После окончания «курса учёбы на террориста» он возвращается в Европу и даёт полный отчёт французской и английской полиции обо всём, что увидел и узнал в тренировочных лагерях: имена и клички «курсантов и преподавателей», их число, типы изучавшегося оружия, организация подразделений, технология изготовления бомб. В Лондоне он становится регулярным посетителем мечети, где ведётся пропаганда джихада, аккуратно доносит своим кураторам обо всех контактах главного проповедника, Абу Хамзы, опознаёт людей на показанных ему фотографиях, называет адреса. Но при этом, душой он – полностью на стороне джихада. Полицейскому Марку он объясняет: «Вы не избавитесь от того, что вы называете терроризмом, до тех пор пока не уберётесь с нашей земли и из нашей политики... Причём речь идёт не только о ваших армиях, оккупировавших мусульманские страны. То же самое относится и к вашим деньгам, вашей пропаганде, вашему оружию».11

Вся радикальная исламистская идеология впитана им без тени сомнения: секулярные правительства в мусульманских странах марионетки Америки или России; главная цель Америки – уничтожение мусульман; американская политика контролируется и направляется Израилем – это всякому ясно; однако страшнее Америки и Израиля – шииты; эти пытаются разрушить ислам изнутри.12

Омар Насири не спрашивает себя: если я на стороне джихада, почему я помогаю лондонской полиции следить за джихадистами и арестовывать их? Сознание, избавленное от сомнений, не знает чувства вины. Причастность важной тайне – в данном случае двуслойной – джихадист и шпион остро возбуждает, наполняет кровь адреналином. Но есть и практический смысл: если Насири замешается в террористический акт и будет арестован, на суде он заявит, что действовал по тайному заданию полиции и вполне сможет увернуться от наказания.

Чем платит человек – или целый народ, – открывший свою душу – ум – сомнению? Перед ним неизбежно вырастает угроза отчаяния. У нас нет способов оценки эмоционального состояния народа в той или иной стране. Правда, можно было бы взять в качестве косвенного показателя статистику самоубийств. Мировая здравоохранительная организация ведёт учёт, и результаты этого учёта выглядят соблазнительно наглядными: почти все индустриальные страны, то есть народы, открытые сомнению, имеют в среднем не меньше 20 самоубийц на сто тысяч человек. Катастрофично положение в странах, завершающих процесс индустриализации, но потерявших – разрушивших на этом пути религиозные основы: в России – 70, Украине – 52, Белоруссии 63, Латвии – 57, Литве – 75. В католических странах Третьего мира, в Южной Америке и других картина более утешительная: там коэфициент не поднимается выше пяти-десяти. А в странах мусульманских он колеблется от нуля до двух: Албания – 2,4; Азербайджан – 1,2; Египет – 0,1; Иран – 0,3; Иордания 0,0; Сирия – 0,2.13 Однако при ближайшем рассмотрении эта статистика может оказаться весьма обманчивой.

Во-первых, она не учитывает те ситуации, когда человек от отчаяния кидается на гибельные и самоубийственные поступки: совершает преступления, разрушает себя наркотиками и алкоголем, идёт в террористы-самоубийцы. Во-вторых, отчаяние очень часто выражается в том, что человек бежит из мест обитания, рискуя жизнью – бредёт через безводную пустыню, плывёт в утлом судёнышке через океан, пересекает минные поля. В-третьих, сомнение лишь один из источников отчаяния; человек так яростно вытравляет его лишь потому, что этот источник ему по силам задавить. Остальные таятся в общей нищете и унынии, с которыми он ничего не может поделать. «Когда я приезжаю в мусульманские страны, – пишет Фатима Мернисси, – будь то Пакистан, Египет или Алжир, меня всегда поражает чувство горечи в людях, причём у самых разных – у молодёжи, интеллектуалов, крестьян... Часто это горечь по поводу неосуществлённых амбиций или нехватки элементарных товаров и удобств, но часто и по поводу отсутствия книг, фильмов, телепрограмм... Ни в одной западной стране не видела я такой глубокой тоски из-за невостребованности талантов, упущенных перспектив, неравенства возможностей, абсурдного замораживания карьеры.»14

Омар Насири, в своих разъяснениях британскому полицейскому, по сути повторил лозунг – призыв, – гремящий во всех мечетях: «Никаких переговоров с неверными! Наше требование – пусть они исчезнут не только с нашей земли, но и из нашей жизни!» Но можно ли выполнить это иначе, как исчезнув с лица планеты?

Итак, круг замкнулся. Не только Бин Ладен с его объявлением войны Америке, не только тысячи шейхов, восхваляющих джихад в тысячах мечетей, собирающих деньги семьям героев-самоубийц, не только тысячи вебсайтов на Интернете, но даже джихадист, согласившийся шпионить в нашу пользу, дружно повторяют – твердят нам, что условия примирения остались теми же самыми, какие были выдвинуты пророком Мухаммедом 14 веков назад: принять мусульманство и все его правила; подчиниться власти мусульман и платить им налог; иначе – смерть.

Готовы ли мы принять такие условия?

Будем надеяться, что нет. Будем надеяться, что хватит ещё в наших рядах людей готовых идти в бой за достоинство и свободу. Наше исследование завершим обзором уже имеющихся линий обороны, подумаем над возможностями их укрепления. Но сначала раздвинем хронологические рамки и – в поисках верной стратегии – вглядимся в самые первые атаки бетинцев на только возникавший индустриальный мир – в террор анархистов-социалистов, бушевавший в 19-ом веке.

ИСЛАМ, КОММУНИЗМ И ДЖИХАД АНАРХИСТОВ

Яростное выжигание сомнения из картины мира, свирепая установка на цельность, однозначность и неизменность всех лозунгов, догматов и постулатов, которые мы видим в исламизме, заставляет нас вспомнить другое мощное движение 20-го века, захлестнувшее чуть не половину планеты: коммунизм. Однако коммунистические государства, хотя и представляли огромную опасность для свободного мира, редко прибегали к террору за пределами своей территории. Похищение генералов Кутепова (Париж, 1930) и Миллера (1937), убийство Троцкого (Мехико-сити, 1940), дробина с бацилами в бедре болгарского радиожурналиста Маркова (Лондон, 1979), выстрел в папу Павла Второго (Рим, 1981) – вс это были прицельные операции, спланированные и осуществлённые тайной полицией. Они не были направлены на уничтожение мирного населения, мы не чувствуем в них бурления стихийной – иррациональной – ненависти. Интересно разобраться: почему?

Общие черты идеологии коммунизма и исламизма лежат на поверхности, бросаются в глаза. И всё же, перечислим их ещё раз:

1. Полное подчинение человека воцарившейся догме и властям предержащим.

2. За попытку отступничества – бегство за границу, переход в другую веру – смерть.

3. За критическое или просто ироничное замечание в адрес живых или мёртвых святых – смерть.

4. Последовательное подавление свободной рыночной и финансовой деятельности.

5. Строжайший контроль за искусством и наукой, уничтожение неугодных произведений или открытий.

6. «Как коммунистическая партия в её ленинской конструкции, ислам стремится контролировать государство, не подчиняясь ему и не неся никакой ответственности.»15

7. Отсутствие законной и зримой оппозиции, которая могла бы корректировать действия властей – всё тем же инструментом сомнения.

8. Коммунистическая партия всегда права, ибо опирается на священное учение Маркса-Ленина; и так же всегда права господствующая мусульманская улема, ибо она опирается на священные заветы пророка.

9. Весь окружающий мир населён сатанинскими силами капиталистами, неверными, – главная задача которых: уничтожить «светлое царство» – коммунизма, ислама.

10. Смерть в бою с врагами – величайшее жизненное свершение, открытое каждому подданному «светлого царства».

То, что безбожники-коммунисты и фанатично верующие мусульмане выстраивали такие похожие политико-социальные постройки, ясно указывает на наличие исторических импульсов, не связанных с культурно-религиозными традициями различных народов. Коммунистическую модель пытались применять Бен Белла в Алжире, Насер в Египте, Асад в Сирии, Саддам Хуссейн в Ираке, Секу Туре в Гвинее, Кваме Нкрума в Гане, Сукарно в Индонезии, Бургиба в Тунисе – все приступили к национализации предприятий, к жесткому регулированию рыночных отношений, к той или иной форме коллективизации сельского хозяйства. Сходство между этими странами и Вьетнамом, Камбоджей, Кубой, Никарагуа, Северной Кореей было не в культуре, а в том, что все эти народы в середине 20-го века оказались на пороге – перед необходимостью – вступления в индустриальную эру.

Самое распространённое заблуждение западного идолопоклонника демократии – что власть в этих странах была захвачена кучкой заговорщиков, которые не пользовались поддержкой народа; а вот если бы провести там свободные выборы то всё стало бы на место. Но выборы в Алжире (1992), в Пакистане (1997), в Газе (2006) ясно показывают, насколько велико влияние исламистских партий. Даже в сегодняшней Турции судьба секулярного государства висит на волоске. И это происходит потому, что народная масса неспособна провидеть гарантированную нищету, которую несут ей коммунисты и исламисты. Зато она жадно тянется к тем двум реальным благам, которые обещают и те, и другие: свободу от жизненного состязания и свободу от сомнений. То есть равенство и непогрешимость. А что может быть бесценнее?

Неважно, что и равенство, и непогрешимость при этих режимах остаются абсолютно иллюзорными. Иллюзия производит такой же обезболивающий эффект, как алкоголь или новокаин. Именно спасаясь от мук сомнения, даже образованные и одарённые люди так часто кидаются под сень коммунистической идеологии или строгого мусульманства. Жан Поль Сартр был увлечён в объятия троцкизма-маоизма тем же душевным порывом, что и египетский писатель Сайид Катб – в объятия исламизма.

Глубинное сходство – родство – ислама и коммунизма станет нам яснее, если мы раздвинем исторические рамки и включим в рассматриваемую картину век 19-ый. Тогда мы увидим, что воцарению коммунизма предшествовал и способствовал – революционный террор огромной силы, сотрясавший страны Европы и Америки ничуть не слабее, чем сегодняшний джихад. Ненависть к возникавшему индустриальному миру бушевала в сердцах европейских бетинцев-христиан с такой же силой, с какой она пылает сегодня в сердцах бетинцев-мусульман.

Обзор сегодняшнего терроризма мы начали с середины 20-го века. Но, конечно, первые нападения земледельцев-бетинцев на альфидов-машиностроителей произошли не в Палестине 1960-х, а гораздо раньше. Уже в начале 19-го века вторжение машин во все сферы производства приводило к гигантской социальной ломке жизненных устоев, ломка причиняла страдания, страдания вызывали протест, протест порождал акты насилия. Движение «луддитов» в Англии (1811-1816) содержало все знакомые нам элементы: ночные нападения злоумышленников в масках, разрушение и поджоги фабрик, убийства их владельцев, последующая охота за нападавшими, аресты, суды, казни, высылки.16

С середины 19-го века терроризм приобретает международный характер. Но истоки его, как правило, находились в районах и странах, отстававших на пути индустриального развития. Итальянские карбонарии, польские анархисты, российские народовольцы и эсеры, ирландские католики, сербские националисты – все они имеют право получить отдельную главу в историческом обзоре «Земледельцы против машиностроителей». Летопись терроризма в период, предшествовавший Первой мировой войне, не уступит ни длиной, ни кровавостью терроризму, начавшемуся после Второй. Так же бомбы взрывались в кафе и скверах, так же лилась кровь невинных людей на улицах Парижа и Лиона, Лондона и Манчестера, Чикаго и Нью-Йорка, Москвы и Санкт-Петербурга, Вены и Сараева. Существующие формы государств, вступавших в индустриальную эру, объявлялись преступными, а всем сотрудникам административного и судебного управления заранее и заочно выносился смертный приговор. От пуль, бомб и кинжалов анархистов гибли не только рядовые защитники права и порядка, не только министры, губернаторы, полицмейстеры, но и главы государств и члены их семей: русский царь Александр Второй (1881), французский президент Сади Карно (1894), премьер-министр Испании Антонио Канова (1897), австрийская императрица Елизавета (1898), король Италии Умберто Первый (1900), президент США Мак-Кинли (1901), наследник австрийского престола, эрцгерцог Фердинанд (1914).17

Тогда так же, как сегодняшний джихад, движение анархистов-социалистов не имело строгих организационных форм, поэтому полиции было так трудно бороться с ним. Об этом говорил на суде французский анархист Эмиль Генри, бросивший бомбу в парижское кафе: «С каждым днём ненависть переполняла меня при виде этого отвратительного общества... Корни анархизма глубоки: он есть реакция на прогнивший порядок... Он повсюду, поэтому его невозможно поймать. В конце концов он вас уничтожит».18 Гибель невинных людей в огне террора революционеры оправдывали теми же аргументами, что и джихадисты: «Анархисты не будут щадить детей и женщин буржуазии, потому что она не щадит детей и женщин угнетённого большинства», заявил Эмиль Генри.19 И точно так же интеллектуалы и художники во всём мире, хотя и не одобряли вслух акты насилия, дружным хором утверждали, что бороться с ними нужно не ответным насилием, а устраняя несправедливости и жестокости господствующих режимов.

Если бы современный исследователь взялся за написание истории вступления России в индустриальную эру, он вправе был бы разбить свой труд на две части: первая – период революционного террора, начало которого было отмечено фигурами учителей Ленина – Чернышевского, Бакунина, Нечаева, Желябова (1861-1917); вторая – от большевистского переворота в октябре 1917 до падения коммунизма в августе 1991 года, то есть период, в котором коммунистическая олигархия сделала внутренний и внешний террор своим монопольным оружием. Исторические аналогии – дело рискованное, обращаться с ними нужно крайне осторожно. И всё же представляется правомочной такая гипотеза: вступление других отставших стран в индустриальную эру тоже, скорее всего, будет иметь аналогичные два этапа: сначала – стихийный террор, потом – жёсткая диктатура, базирующаяся на исламистской – столь похожей на коммунистическую – идеологии.

Примерами мусульманских государств, вступивших во вторую стадию, можно считать Иран, Сирию, Ливию. Мы почти не видим террористов из этих стран, и это объясняется тем, что тоталитаризм умеет держать своих подданных под полным контролем, крайне затрудняет их свободу перемещения, их контакты, обмен информацией, подавляет малейшие попытки вступления в какие бы то ни было ассоциации друг с другом. Скорее всего и развитие Египта, Пакистана, Саудовской Аравии пойдёт в сторону тоталитаризма, а не в сторону демократии, как надеются благомыслящие интеллектуалы. Но индустриальному миру это принесёт некоторое облегчение. Тоталитарный режим не терпит людей, готовых идти на смерть за абстрактные идеи, – а именно такие представляют сегодня самую большую опасность для нас. Тоталитаризму, по крайней мере, можно грозить ракетами, авианосцами, бронированными вертолётами и поздний Советский Союз показал, что такие «аргументы» на него действуют. Толкать же эти несозревшие страны в сторону демократии – верный рецепт возрождения террора во всей его силе.

НОВЫЕ ФЕРМОПИЛЫ: ДИСПОЗИЦИЯ ПЕРЕД БОЕМ

В истории борьбы земледельцев против кочевников мы обнаружим два знаменитых сооружения, сыгравших важную оборонительную роль: Великую Китайскую стену (постройка началась в 3-м веке до Р.Х.), протянувшуюся на 2400 километров, выстроенную для защиты от кочевников Великих степей; и Стену императора Адриана (начало 2-го века по Р.Х.) длиной 118 километров, перегородившую Британию и защищавшую южную – римскую – половину от северных племён. Представляется глубоко символичным, что и в наши дни две индустриальные державы убедились в печальной необходимости строить защитные стены от нападающих земледельцев. Израильская стена спроектирована для защиты от палестинских террористов, уже начавших военные действия. Американцы строят шестифутовую ограду на границе с Мексикой для того, чтобы остановить поток нелегальных иммигрантов, рвущихся в Америку пока только на заработки. Но, думается, что возникновение террористического движения в этой стране и в Южной Америке – не за горами. Вспышки террора уже наблюдались в Колумбии, Перу, Сальвадоре, да и в самой Мексике его давно применяют индейцы чиаппу, а в сентябре 2007 года террористами там было взорвано несколько нефтепроводов.20

Удалось ли тем древним сооружениям остановить напор кочевников? По этому вопросу мнения историков расходятся. Некоторые любят приводить примеры победных прорывов через обе стены. Однако никто не может оспорить тот простой факт, что в течение почти трёх веков Британия к югу от Адриановой стены принадлежала Римской империи. Или, что гунны, после четырёх веков атак на Китайскую стену (порой весьма успешных), повернули своих коней на Запад и двинулись на завоевание Европы. Китайская стена играла роль важного оборонительного рубежа много раз и в последующие века, вплоть до противоборства с племенами манчжуров в 17-м веке по Р.Х.

Высокая стальная ограда, оснащённая фонарями, сигнальными датчиками, сторожевыми башнями, конечно, должна сыграть свою роль в системе обороны индустриального мира. Однако всякому ясно, что одними военными мерами противостоять наступлению бетинцев невозможно. Фронт сегодняшней борьбы бесконечно шире, он имеет много невидимых участков, тянется в сферах идеологии, политики, юстиции, образования, религии, культуры, и именно здесь ситуация выглядит особенно тревожной. Именно здесь индустриальный мир отдаёт без боя важнейшие позиции одну за другой. Вглядимся же в новейшую историю сражений на этих фронтах, попробуем оценить ширину пробитых противником брешей, число разрушенных крепостей, глубину тайных подкопов.

Внешняя политика

Любопытный феномен можно наблюдать в американской политической жизни в период, начавшийся после конца Холодной войны: раз за разом исход президентских выборов решается ничтожным перевесом голосов. Дошло до того, что в 2000 году состязание между Бушем Младшим и Ал Гором должен был решать Верховный суд. Это означает лишь одно: способы анализа общественного мнения достигли такого совершенства, что команды профессионалов, руководящие предвыборными кампаниями кандидатов, могут приводить своего ставленника к финишу оптимально соответствующим «мнениям народа». Победил бы Гор – он был бы вынужден и во внутренней, и во внешней политике делать те же шаги, что и президент Буш Младший, если бы хотел, чтобы его партия получала поддержку избирателей на местных и общенациональных выборах.

Политические идеи и убеждения американцев – реальная сила, в огромной степени влияющая на внешнюю политику страны. В интересующей нас сфере отношений с отставшими народами среди этих убеждений можно выделить два столпа, два священных догмата:

Первый: демократическое правление есть идеальная форма устройства человеческого общества, доступная и открытая каждому народу.

Второй: Каждый народ имеет право на самоопределение, на национальную независимость, получив которые он неизбежно – если не вмешаются злые силы – учредит у себя демократию.

Скорее всего эти два мифа так прочно утвердились в сознании американцев потому, что они отражают два главных момента их собственной истории: а) отделение от Британской метрополии (самоопределение); б) учреждение республиканского строя (демократия). Американская история увенчалась успехом, привела страну к процветанию и могуществу – значит нашему примеру могут – и должны – последовать другие народы.

Тот факт, что демократия не удержалась ни в одной мусульманской стране (даже в Турции армия должна время от времени брать власть в свои руки), во внимание не принимается. Невыполнимые требования демократизации предъявлялись и предъявляются странам и народам, не имеющим никаких традиций правового социально-политического устройства, всегда управлявшимся силой и авторитетом властителя. Падение дружественного, но недемократичного шаха Ирана привело к власти смертельного врага Америки аятолу Хомейни. Свободные демократические выборы в полосе Газы привели к власти террористов Хамаса. Если идолопоклонникам демократии удастся в ближайшие годы свергнуть королевское правительство Саудовской Аравии и провести там свободные выборы, в президентское кресло – получив 99,99% голосов – усядется Осама Бин Ладен. Попытки насадить демократию в Афганистане и Ираке закончились кровавым хаосом, из которого этим странам не выбраться ещё много-много лет.

Конечно, миф, воссиявший в народном сознании, невозможно погасить щелчком выключателя. И всё же стратегия борьбы с наступающими бетинцами непременно должна включать в себя упорную борьбу с этим догматом. Мы должны неустанно объяснять – для начала хотя бы своим прекраснодушным друзьям и замороченным либеральными учителями детям, – что демократия великолепное достижение цивилизации, но, как большой храм, её можно выстроить только на прочном и глубоком фундаменте морально-религиозных устоев. Если этого фундамента нет, если политические традиции не содержат в себе представлений о священной ценности каждой человеческой личности как сосуде для искры Божественного огня, – всё здание рухнет, как только вы уберёте оккупационные или колониальные войска. Нельзя построить небоскрёб там, где в качестве строительного материала есть только брёвна. Поэтому нам придётся ещё долго терпеть военные режимы в Пакистане, Египте, Алжире, Иордании, Сирии и многих других странах, потому что единственная жизнеспособная альтернатива им – исламский тоталитаризм иранского образца.

Есть, конечно, люди, считающие власть военной хунты в принципе недопустимой. Когда им указывают на примеры кровавых этнических столкновений, вспыхивающих при ослаблении жёсткой политической системы, они из всех примеров выбирают тот, в котором какая-то этническая группа восторжествовала, и объявляют её виновной в этнической чистке или даже геноциде. Сербы победили албанцев – значит мы начнём бомбить Белград и потащим на суд Милошевича. А то, что проделывали друг с другом босняки и хорваты, македонцы и болгары, славяне и цыгане мы рассматривать не будем, тут виноватого не найти. То же самое и в истории распада СССР. Страшные взаимные погромы между грузинами и абхазцами, армянами и азербайджанцами, киргизами и узбеками21 не попали в поле зрения западных «поборников справедливости». Только противоборство чеченцев с русскими было выбрано в качестве примера, и победившие русские были подвергнуты всеобщему моральному осуждению (хорошо, что не бомбардировкам).

То, что демократия не гарантирует свободу, а свобода может утвердиться и в монархии, замечательно разъяснил в своём эссе американский философ Томас Соуэлл (Гуверовский институт). «Основы свободы – контролируемое правительство, разделение властей, независимые судьи, свобода слова, суд присяжных – существовали в Англии задолго до того, как право участия в парламентских выборах было предоставлено всем мужчинам в стране (1832). Весь дух и даже многие фразы Американской конституции заимствованы из английского законодательства... Свобода может существовать без демократии, а демократия может привести к крушению свободы... Непонимание этого толкает многих американцев, включая весьма высокопоставленных, к попыткам распространять демократию по всему миру – не обращая внимания на конкретные условия той или иной страны. В каком-то смысле мы делаемся более опасными для наших друзей, чем для наших врагов, когда заставляем их проводить преждевременную демократизацию».22

Другой миф-догмат – о праве наций на самоопределение особенно укрепился в начале 20-го века. Президенты Вудро Вильсон, Франклин Рузвельт, Дуайт Эйзенхауэр были убеждёнными противниками колониализма и безотказно поддерживали националистические группировки в колониях европейских стран. Хотя уже в 1920-е годы раздавались голоса, предостерегающие от увлечения этим лозунгом. Госсекретарь Вудро Вильсона, Роберт Лансинг, писал, что призыв к самоопределению разжигает «недовольство, беззаконие, бунт. Он просто заряжен динамитом. Лозунг этот будет лишь возбуждать невыполнимые надежды. Он унесёт тысячи жизней».23 Сегодня мы можем поправить госсекретаря Лансинга: не тысячи, а миллионы. Бесчисленные племена, кое-как наспех объединённые в государственные образования после распада колоний, сегодня предъявляют требования национальной независимости. Властолюбцы и политические авантюристы разжигают сепаратистские страсти курдов, пуштунов, кашмирцев, чеченцев, тутси, хутту, тамилов, и индустриальный мир послушно пытается «пойти навстречу справедливым требованиям».

Грустно видеть, как нынешний госсекретарь США, Кондолиса Райс, плывёт на дипломатических переговорах навстречу косовским албанцам, с протянутой рукой и круглой улыбкой, готовая заглотить наживку из любимых слов – «демократия и самоопределение», – на которую сегодняшние бетинцы так ловко научились ловить лидеров индустриального мира.

«Вы получите независимость, что бы там ни болтали сербы или русские!», обещает Кондолиса Райс милым косоварам. Она не спрашивает, как они собираются создать жизнеспособное государство – в окружении враждебных соседей (Сербия, Македония, Черногория, Болгария), не имея ни промышленности, ни энергоносителей, ни конкурентноспособного сельского хозяйства. Она не указывает им на то, что албанский этнос уже давно получил своё независимое государство. Нет, к этой нищей, окончательно разорённой пятидесятилетним правлением коммунистов Албании косовары присоединяться не захотят. Они хотят остаться на территории, где сербы успели создать инфраструктуру индустриальной эры: шоссейные и железные дороги, канализацию, водопровод, электроснабжение, вокзалы, аэродромы. Да, в начале 1950-х в Косово проживало около 400 тысяч сербов, а албанцев было всего лишь 100 тысяч. Но они продолжали убегать от диктатора Энвера Ходжи, оседали в Косово, делали жизнь сербов там невыносимой, вынуждали их к переезду на север, пока не превратились в этническое большинство в этой провинции. И что теперь? Какими хозяйственными успехами могут похвастать косовские албанцы, живущие пока под охраной войск ООН? Оказалось, что они, например, вышли на первое место по транспортировке проституток из стран бывшего Восточного блока в Европу, Азию и Африку.

Лингвисты подсчитали, что в современном мире существует около шести тысяч языков.24 Если принцип самоопределения будет доведён до своего логического завершения, число членов ООН вырастет в 40 раз. Но, скорее всего, на пути к этому «светлому» финалу половина племён, отстаивающих своё священное право на самоопределение, успеет покончить с другой половиной гораздо быстрее и успешнее, чем это удавалось племенам американских индейцев, – ведь у тех не было автоматического оружия.

Трудно бороться с мифами. И опасно. Эта борьба не может ограничиться нажиманием кнопок в уюте избирательной кабинки. А открывая рот, выражая своё мнение, хотя бы в застольной беседе или на производственном совещании, вы рискуете утратить друзей, рассориться с родственниками, даже потерять работу. И тем не менее, тот, кто видит в борьбе с наступающими бетинцами свой гражданский долг, должен отдавать себе отчёт: нет иного пути улучшить положение на политическом фронте этой борьбы, кроме ослабления двух главных мифов-догматов, определяющих сегодня международную политику Америки.

Религия

Здесь мы видим господство двух других принципов идей – убеждений:

А) Полная свобода и равноправие вероисповеданий.

Б) Отделение церкви от государства.

Против этих принципов нечего возразить, до тех пор пока они применяются внутри историко-этнических культур, их породивших. Но когда вы пытаетесь применять их к исламу, вы наталкиваетесь на серьёзные противоречия и яростное сопротивление. С точки зрения глубоко верующего мусульманина, все остальные религии являются заблуждениями, подлежащими искоренению. Веротерпимость в его глазах – измена заветам пророка. А идея отделения церкви от государства – прямое богохульство. Джихадисты Алжира, Кашмира, Афганистана, Ирака убивают своих единоверцев сотнями – только за то, что те подчинились секулярным правительствам этих стран.

Убийца голландского телережиссёра Тео Ван Гога, Мухаммед Бойери, писал в своих дневниках: «Шариат есть священное устройство жизни, которое не может быть подчинено никакой фальшивой человеческой системе. Шариат был явлен, чтобы стереть все прочие законы с лица земли... Удалиться от неверных означает возненавидеть их, стать их врагом, сражаться с ними... Даже хороший мусульманин, который молится, посещает Мекку, призывает к джихаду, если он не испытывает ненависти к врагам ислама, становится неверным».25

Напомним себе, что и христианство в течение первых 15 веков своего существования не было ни веротерпимым, ни аполитичным. Евреи, мориски, еретики, язычники преследовались, изгонялись, сжигались последовательно и неутомимо. Римские папы претендовали на власть над королями и герцогами, грозили им отлучением, устраивали крестовые походы, а порой и сами вели в бой войска Ватикана и союзников. Джироламо Савонарола, воцарившись во Флоренции (1494-98), требовал от флорентийцев того же, чего требовали аятолла Хомейни в Иране или мулла Мухаммед Омар в Афганистане: уничтожать произведения изобразительного искусства, наказывать за танцы и музыку, запрещать финансовую деятельность, отращивать бороду. Понадобилось столетие религиозных войн, чтобы идея веротерпимости зародилась в умах людей и обрела силу в протестантских государствах. История мусульманства насчитывает лишь 14 веков. Религиозные войны и раздоры тоже имели в ней место, но они пока так и не произвели на свет идею равноправия религий.

Мусульмане терпят иноверцев в своих странах именно так, как учил пророк Мухаммед: до тех пор пока те подчиняются господству «истинно верующих» и платят им подати. Когда же мусульманин проникает в христианские страны, он быстро обнаруживает все противоречия, спрятанные в двух главных религиозных принципах, и начинает умело маневрировать, сталкивая эти принципы ради достижения максимальных выгод для себя, ставя в тупик защитников правопорядка индустриального мира.

Противоборство это разворачивается по широкому фронту, включает в себя миллионы мелких схваток по самым разным поводам, приводит в растерянность администраторов, законодателей, полицейских.

Вы говорите, что во время взлёта самолёта все должны занять свои места? А пассажир-мусульманин заявляет, что пришла пора его молитвы и он должен – пропади всё пропадом! – упасть лбом в пол, головой в сторону Мекки.

Школьная форма обязательна для всех учащихся? А вот моя дочь не может – по заветам мусульманской религии – расстаться с головным платком и плащом до пят.

Вы предоставляете дешевые квартиры для беженцев из мусульманских стран? Нет, переделайте их таким образом, чтобы у кухни было два выхода, чтобы наши женщины могли удаляться в спальню, не показываясь гостям в столовой.26

Вы избираете женщин в органы управления, и они пытаются приветствовать наших священослужителей на официальных приёмах, протягивая им руку? Так пусть винят лишь себя за незнание наших обычаев, когда мулла под объективами телекамер! – не подаёт им руки: ведь, по заветам Корана, он не должен прикасаться к посторонней женщине.

Пресса индустриального мира старается не замечать эти мелкие недоразумения. Здесь слишком легко попасть под обвинения в нетерпимости и даже расизме. На страницы газет попадают только кровавые результаты религиозных конфликтов: прямые акты терроризма или «убийства ради восстановления семейной чести». Но есть ещё одна сфера религиозных отношений, которой журналисты касаются неохотно: независимость мечетей и возможности, которые открываются здесь для подрыва устоев индустриального мира.

Вы отделили церкви от государства? Но мусульманская церковь не желает отделяться – она видит свой долг в том, чтобы господствовать над государством. И этот свой долг мечети выполняют страстно, изобретательно, неутомимо. Так как доходы религиозных учреждений не облагаются налогом, никто не может узнать, какие суммы собираются в виде пожертвований, сколько сотен миллионов течёт и течёт непрерывно из мечетей Европы и Америки на поддержку террористов Палестины, Алжира, Египта, Чечни, Афганистана, Пакистана. Пропаганда ненависти и джихада подхватывается на магнитофонные ленты и разлетается по всему мусульманскому миру. На киосках рядом с мечетями вы можете купить тренировочные видео для военной подготовки джихадистов. На других будет показано, как палестинские «предатели» под пытками сознаются в своих преступлениях. Продаются и детские книжки для раскрашивания, использующие в качестве сюжета инструкцию «Как убить неверного».27

Слепой египетский шейх Абдул Рахман, как мы помним, горько жаловался американской журналистке на несправедливые нападки американской прессы на его мечеть в Нью-Джерси. Но тайный агент ФБР сумел заснять на видеоленту секретные встречи шейха с сообщниками, на которых они планировали одновременные взрывы здания ООН, Линкольнского и Холландского туннелей, моста Джорджа Вашингтона.28 При помощи этих лент шейха удалось осудить на пожизненное заключение. Однако строгие правила, регулирующие возможности расследования религиозных учреждений, доходят до того, что сотрудникам ФБР запрещено даже собирать брошюры и журналы исламистов, открыто продающиеся в киосках и продуктовых магазинах. Против отдельных агентов, нарушивших эти правила, могут быть – и неоднократно были – возбуждены судебные иски со стороны мечетей и «благотворительных фондов».29

Америка тратит миллиарды долларов на борьбу с ввозом и распространением наркотиков. Тюрьмы переполнены людьми, многие из которых сидят лишь за то, что курили марихуану или вкалывали – себе, не другим! героин. Но распространение самого страшного наркотика – наркотика ненависти находится под охраной высоких принципов веротерпимости. Происходит это потому, что наши благомыслящие законодатели понятия не имеют о наслаждении ненавистью. Только что – недавно – на их памяти – торговцы этим наркотиком прорывались к власти и бесчинствовали в разных странах под именами нацистов, большевиков, хунвейбинов, красных кхмеров, талибов. И начинали они свой путь – свою пропаганду – свою торговлю – тоже под прикрытием высокого принципа свободы слова. По отношению к наркотикам мы со вздохом отказались от принципов свободной торговли товарами и услугами. Так не пора ли нам заучить наконец два-три кровавых урока старушки Истории и перестать защищать высокими принципами торговлю ненавистью?

От Израиля требуют вести мирные переговоры со странами, которые не признают его право на существование.

Принципы веротерпимости применяются для охраны прав религии, которая открыто заявляет, что не признаёт прав других верований, и ставит своей целью их подавление.

До тех пор пока подобные нелепости могут доминировать в сознании наших дипломатов и полицейских, защитникам Новых Фермопил будет очень нелегко отбиваться от бетинцев. Но возможны ли какие-то юридические меры, которые могли бы укрепить оборону на этом участке?

Юстиция

Каждый американский гражданин имеет право на суд присяжных, на встречу со своим обвинителем лицом к лицу, на допрос свидетелей. Принципы эти были включены в Американскую конституцию в те времена, когда отцы-основатели слыхом не слыхали о таком явлении, как организованная преступность. Все их мысли были направлены на защиту рядового гражданина от произвола верховной власти. В 20-ом веке всё изменилась. Мафия превратила американское судопроизводство в фарс. Она может убивать свидетелей, терроризировать присяжных, грозить судьям – но законодатели не спешат вносить какие бы то ни было изменения в правила двухсотлетней давности. Чтобы осудить по всем правилам мафиозного босса Джона Готти, его помощнику Сэму Гравано, сознавшемуся в девятнадцати убийствах, предлагают сделку: вы выступите свидетелем, и за это мы снимем с вас все обвинения, вы получите новое имя, новый адрес, свободу, безопасность, средства к существованию – и всё это на деньги американских налогоплательщиков.

Ничего не поделаешь, говорят нам юристы и адвокаты, наживающиеся на этих нелепостях, таковы правила игры. Но каким же образом в 21-ом веке им удалось расширить эти правила и на не-граждан? Почему и заезжих террористов тоже нужно судить судом присяжных? Почему прокурор обязан представлять не только документы и улики, но и живых свидетелей, каждый из которых рискует жизнью, давая показания против таких опасных обвиняемых?

Как было рассказано выше, в главе «Египтяне», Рамзи Юзеф при проходе через иммиграционный контроль в аэропорту Кеннеди вызвал серьёзные подозрения. Но ему было достаточно заявить, что он прибыл в США искать политического убежища от преследований на родине, и дверка открылась перед ним. Он не был задержан, не был посажен на самолёт и возвращён туда, откуда прилетел. «Явитесь через три месяца к судье, который рассмотрит ваше заявление». Но любой террорист, оперирующий сегодня в Египте, Пакистане, Алжире, Саудовской Аравии, может объявить себя жертвой политических преследований, даже показать следы пыток на теле. И мы должны пускать их в страну? Три месяца – не слишком ли это жёсткий срок? Не всякий террорист управится с подготовкой задуманного взрыва. Может быть, дать им полгода? Как раз столько, сколько понадобилось Юзефу для взрыва Международного торгового центра в 1993 году.

Суд над заговорщиками, осуществившими взрыв, тянулся пять месяцев, в нём давали показания 207 свидетелей. Выслушав обвинительный вердикт, подсудимые стали кричать «Победу исламу! Аллах велик!».30 Спрашивается: почему люди, не имеющие американского гражданства, получают право на суд присяжных? Почему с ними не может управиться коллегия из трёх военных судей, как это делается в Израиле? Идёт война, они взяты во время боевых действий, они обещают продолжать свою борьбу до победного конца. Военный трибунал – разве не правомочное это решение юридической проблемы в данных обстоятельствах?

В уголовном кодексе есть статья, предусматривающая наказание за «сговор об убийстве» - "conspiracy to murder." Несколько лет назад в каком-тио баре в Южной Дакоте один собутыльник сказал другому: «Наш президент? Сжечь бы живьём такого президента!» Его арестовали и предъявили обвинение по этой статье. Но в тысяче мечетей Америки и Европы призывы к убийствам звучат каждый день открыто и безнаказанно. Взгляните на фотографии демонстраций мусульман на улицах Лондона,31 прочтите их плакаты: «Уничтожайте тех, кто клевещет на ислам!» - «Европа, грядёт твоё 11-е сентября!» - «Готовьтесь к настоящему Холокосту!» - «Обезглавим оскорбителей ислама!». Это ещё не считается «сговор об убийстве»? Видимо, нет, потому что рядом стоит английский «бобби», охраняющий «свободу слова» этих новых обитателей британской столицы.

Глядя на всё это хочется воззвать к нашим судьям, юристам, законодателям: «Да, защита права на свободный выбор вероисповедания и свободный обмен мыслями – прекрасная вещь. Но не хочет ли кто-нибудь из вас заняться и защитой нашего права не быть обезглавленным за произнесённые или напечатанные слова? Вам противостоят люди, которые выносят смертные приговоры нашим художникам, писателям, журналистам и приводят их в исполнение. Не кажется ли вам, что одна из ветвей государственной власти – судебная переходит таким образом в их руки?».

Фото 1

Фото 2

ЛУЧ НАДЕЖДЫ

Погружаясь в пучины мировой истории мы до сих пор вглядывались, главным образом, в безжалостные и победные нашествия бетинцев на очаги цивилизации альфидов. Однако сам факт прогресса человеческих сообществ, их постепенное восхождение со ступени на ступень свидетельствуют о том, что бетинцы побеждали далеко не всегда. В истории нет неизбежной предопределённости, обещанной Марксом, но нет и безнадёжности Конца света, обещанной апокалиптическими видениями. Человеческая История протекает в Восьмой день Творения, и мы – работники и соучастники его, созданные Творцом для выполнения какой-то трудной задачи. Конечный результат строительства скрыт от нашего взора, но надежда на его достижимость заложена в наших сердцах в виде двух самых сильных человеческих страстей: любви к детям и неистребимой жыжды свободы.

Есть ли в современной истории какие-то знаки, указывающие на возможность победы над терроризмом? Или, ставя вопрос более узко, над питающей его ненавистью?

Наверняка такой же вопрос задавали себе сто лет назад и люди, боровшиеся с революционным террором в Европе. И что же мы видим сегодня? Куда делись итальянские карбонарии, русские народовольцы и эсеры, польские и испанские анархисты, сербские националисты? Они исчезли, потому что исчез заряд ненависти, их питавшей. Италия, Испания, Польша, Россия, Сербия, пройдя мучительный столетний путь, превратились в индустриальные государства, в которых остаются свои серьёзные социальные и политические проблемы, но нет иррациональной ненависти к миру машиностроителей. Даже ирландский терроризм в Белфасте, кажется, идёт на убыль. Что же касается России, её история последних ста лет представляется самой уникальной и – одновременно – самой поучительной.

За семьдесят лет правления коммунистов Россия сумела сделаться лидером – а порой и знаменем – бетинцев во всём мире. Она не принимала прямого участия в международном терроре (зато уж отыгралась на собственных гражданах), но поддерживала и часто оплачивала террористические организации от ПЛО до Красных бригад. Ничто не предвещало конца этой империи. В середине 1980-х годов был создан коллектив учёных-советологов, который выпустил 4-томное собрание статей, анализирующих и предсказывающих развитие СССР на ближайшие 50 лет. Но История в очередной раз подсмеялась над прорицателями: выпуск последнего – четвёртого – тома совпал с разрушением Берлинской стены (1989).32

К моменту Великой августовской революции 1991 года всё ещё работало более или менее исправно в Советской империи: была боеспособная армия, термоядерный арсенал, отлаженная структура партийной власти, послушное дисциплинированное население. Но будто чья-то рука вынула невидимый стержень и колосс рухнул без выстрела. Думается, назвать этот стержень мы можем всё тем же словом, которое уже многократно всплывало в нашем исследовании: НЕНАВИСТЬ.

Берия, Ежов, Каганович, Хрущёв, Громыко, Брежнев, Андропов, Черненко принадлежали к поколению людей – в большинстве своём крестьян-земледельцев, – чья жизнь была сломана – расколота – перевёрнута с ног на голову – ворвавшейся индустриальной, а затем и социально-политической революцией. Их ненависть к переменам и к носителям этих перемен – инженерам, учёным, геологам, агрономам, журналистам и интеллектуалам всех мастей была глубокой, подлинной, составляла стержень их единодушия во всех агрессивных порывах и начинаниях. Именно опираясь на эту ненависть, Сталин смог провести в стране Большой террор 1937-1938 годов. Провозглашая курс на индустриализацию, партия большевиков при этом уничтожала слой за слоем профессионалов и специалистов, которые должны были эту индустриализацию осуществить. Иррациональность этого преступления до сих пор ставит в тупик историков – и она останется необъяснённой, до тех пор пока рациональный ум не согласится включать человеческие страсти в круг сил, движущих историческими процессами.

Тем временем, под давлением военной необходимости, процесс индустриализации всё же продолжался. Протекая под жёсткой коркой коммунистической диктатуры, он тем не менее не мог исключить фермент сомнения ключевой ингридиент технологического прогресса. Горбачёв, Ельцин, генерал Громов, Руцкой, Путин уже росли в индустриальной державе. Они не пережили в молодости ломки жизненного уклада и не могли ощущать индустриальный мир заведомым врагом, как это имело место с предыдущим поколением.

Конечно, это отнюдь не означает, что нужно просто ждать, когда сегодняшние бетинцы завершат процесс индустриализации. Для того чтобы он завершился, необходима долгая внутренняя борьба этих народов в сфере поиска новых духовных ценностей. Обнадёживающим знаком можно также считать тот факт, что мы не видим террористов из Индии и Китая – двух гигантов, медленно осваивающих навыки и принципы жизни машиностроителей. С другой стороны, предстоящее вступление в индустриальную эру африканских стран может принести с собой новую волну международного терроризма, о масштабах которого легко получить представление, вглядевшись в новейшую историю Руанды, Конго, Анголы, Зимбабве, Дарфура. Если же террористам из Африки удастся вовлечь в свою борьбу радикальные группировки американских негров, потери альфидов в этой новой войне превзойдут всё, что мы видели до сих пор.

Нельзя сбрасывать со счёта и прозрения Алвина Тоффлера. Описанный им накат Третьей волны вполне может оказаться новой ступенью в развитии мировой цивилазации, вступлением в электронную эру. И если это произойдёт, мы вправе ожидать повторения рассмотренных нами коллизий: альфиды, поднявшиеся на электронный уровень, окажутся под ударами бетинцев, застрявших в эре индустриальной.

В сегодняшнем противоборстве очень трудно оценить численность противостоящих друг другу армий альфидов и бетинцев. С одной стороны, альфиды выглядят более многочисленными (просуммируем население США, Европы, России) и лучше вооружёнными. Но, как мы знаем, лишь небольшая часть альфидов признаёт необходимость и серьёзность происходящего противоборства. Остальные не то чтобы пускаются в бегство, но отступают дружными колоннами, неся над головой плакаты со словами-заклинаниями: «Мир сегодня!» - «Нет расизму!» - «Мультикультуризм!». Даже на передовой линии фронта, в Израиле, половина населения верит, что врага можно умиротворить уступками.

Сегодняшние бетинцы, наоборот, как и во времена кочевников, полны боевого духа – все поголовно, включая женщин и детей. Они могут смертельно враждовать друг с другом, ввязываться в кровавые междоусобия, но в ненависти к миру альфидов они едины. Палестинская женщина, живущая в Израиле, сознавалась, что во время Первой иракской войны (1991) она страшно боялась ракет «скад», посылавшихся Саддамом Хусейном, заклеивала липкой лентой окна и двери на случай ожидавшейся химической атаки; но при этом она была рада тому, что ракеты падают на Израиль.33 По численности чеченцы уступают русским примерно в сто раз. Но если каждый чеченский террорист-самоубийца будет и дальше уносить с собой на тот свет хотя бы по 10-20 человек, это преимущество окажется не таким уж значительным.

Не численность армий, и не «последний луидор», как воображал Людовик Четырнадцатый, но решимость бойцов определит исход противоборства. И мировая история полна примеров, когда маленькие очаги цивилизации и свободы успешно отбивались от полчищ деспотизма и варварства.

Был финикийский город Тир, который выстоял долгую осаду вавилонской армии царя Навуходоносора, покорившего к тому времени весь Ближний Восток, сжёгшего Иерусалим, угнавшего евреев в Вавилонское рабство (581 до Р.Х.).

Была Афинская республика, отразившая нашествие 20-миллионной Персидской империи (490-479).

И был город Рим, прогнавший (вспомним: не без помощи гусей!) безжалостных кельтов (390 до Р.Х.).

А в 1588 году испанский король Филипп Второй, правивший чуть ли не половиной мира, послал гигантский флот, непобедимую Армаду, чтобы вернуть Англию под власть Римского папы; но отбились смелые английские моряки, в трёхдневной битве в Ла-Манше рассеяли испанский флот.

И в 20-м веке миллионная армия, посланная Сталиным, не смогла покорить маленькую Финляндию, вернуть её под власть России (1939-1944).

И шестимиллионный Израиль до сих пор успешно отбивает атаки 200-миллионного арабо-мусульманского мира.

Среди этих арифметических парадоксов военной истории есть один, помеченный датой 1672. В этом году французскому королю Людовику Четырнадцатому удалось подбить английского короля Карла Второго вместе напасть на Голландию и раздавить это гнездо «протестантской заразы». Соотношение сил было таким безнадёжным для голландцев, что английский посланник Букингем, покидая Гаагу, сказал принцу Вильгельму Оранскому, с которым он был в дружеских отношениях: «Милорд, неужели вы не видите, что ваша страна погибла?» - «Есть очень простой способ не стать свидетелем её гибели», ответил принц. «Какой же?» - «Умереть в последнем окопе».34

Видимо, нашлось достаточное число голландцев, разделявших решимость своего вождя. Они сражались за каждую крепость и за каждую деревушку, разрушая дамбы заливали поля и дороги, бились на море и на суше и после тяжёлой двухлетней войны разгромили вторгшихся захватчиков. Голландия осталась протестантской и в 1685 году смогла дать приют чуть ли не миллиону французских гугенотов, бежавших от террора, развязанного Людовиком Четырнадцатым. А ещё четыре года спустя англичане свергли последнего короля из династии Стюартов, Якова Второго, и призвали Вильгельма Оранского стать их королём (он правил в Англии до своей смерти в 1702 году).

Все эти примеры защитникам Новых Фермопил следует хранить в памяти, чтобы обновлять заряд бодрости и решимости при каждой новой неудаче. А неудач будет много, потому что борьба предстоит долгая и кровавая. Ни одна из известных нам стран не сумела подняться с земледельческой ступени на индустриальную за срок меньше ста лет. Как мы убедились, рассмотренные нами племена бетинцев-земледельцев находятся в самом начале своего подъёма. А это значит, что ещё целый век они будут нападать на нас, применяя единственную доступную им тактику – террор. Сто лет – вряд ли какой-то – даже очень умный – политик или военачальник может спланировать свои действия, выработать правильную стратегию обороны с таким дальним прицелом. Скорее уж поэт пошлёт свой взор во мрак грядущего и одарит нас строчками, похожими на луч маяка. Например, теми, которые произносит Фауст в конце Гётевской трагедии:

...И понял я
конечный вывод мудрости земной:
лишь тот достоин жизни и свободы,
кто каждый день идёт за них на бой.35

ПРИМЕЧАНИЯ

  • 1. Nasiri, Omar. Inside the Jihad (New York: Basic Books, 2006), p. 289.
  • 2. Toffler, Alvin. The Third Wave (New York: William Morrow & Co., 1980), p. 45.
  • 3. Huntington, Samuel. The Clash of Civilizations (New York: Simon & Schuster, 1996), p. 73.
  • 4. Nasiri, op. cit., p. 110.
  • 5. Mernissi, Fatima. Islam and Democracy (New York: Addison-Wesley Publishing, 1992), p. 19
  • 6. Weaver, Mary Ann. Portrait of Egypt (New York: Farrar, Straus & Girroux, 1999), p. 22-23.
  • 7. Buruma, Ian. Murder in Amsterdam (New York: The Penguin Press, 2006), p. 163.
  • 8. Nasiri, op. cit., p. 144.
  • 9. Ibid., p. 147.
  • 10. Ibid., p. 148.
  • 11. Ibid., p. 298.
  • 12. Ibid., pp. 179-80.
  • 13. Internet, World Health Organization, Mental Health, Suicide Rates.
  • 14. Mernissi, op. cit., p. 56.
  • 15. Scruton, Roger. The West and the Rest (Wilmington, DE: Intercollegiate Studies Institute, 2002), p. 6.
  • 16. Britannica, v. 7, p. 545.
  • 17. Ibid., v. 27, p. 459.
  • 18. Joll, James. The Anarchists (Cambridge: Harvard Univ. Press, 1980), pp. 118-19.
  • 19. Ibid.
  • 20. Radio BBC, Sept. 2007.
  • 21. Akchurin, Marat. Red Odyssey (New York: HarperCollins Publishers, 1992), pp. 377, 209.
  • 22. Sowell, Thomas. "Freedom versus Democracy," in the book Barbarians inside the Gates (Stanford: Hoover Institution Press, 1999), p. 90.
  • 23. Barber, Benjamin R. Jihad vs. McWorld (New York: Random House, 1995), p.10.
  • 24. Ibid., p. 9.
  • 25. Buruma, op. cit., p. 212.
  • 26. Ibid., p. 201.
  • 27. Emerson, Steven. American Jihad (New York: The Free Press, 2003), pp. 6, 10.
  • 28. Ibid., p. 49.
  • 29. Ibid., p. 8.
  • 30. Ibid., p. 47.
  • 31. February, 2006, Internet.
  • 32. The Soviet Union and the Challenge of the Future. Edited by Alexander Shtromas & Morton A. Kaplan. New York: Paragon House, 1989.
  • 33. Grossman, David. Sleeping on the Wire (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1992), pp. 118-19.
  • 34. Green, John Richard. A Short History of English People (London: 1907), v. 3, p.328.
  • 35. Точной сноски найти не смог, цитирую по памяти, где эти строчки хранятся вот уже 50 лет.
Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?