Независимый бостонский альманах

ЛИТЕРАТУРНЫЕ БЫЛИЧКИ - 7: ПОЭМА ЗАПОЯ

16-03-2008

И, с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.

А.С.Пушкин

Запой подкрался незаметно. Он всегда подкрадывается незаметно. Начинается с малости, с безобидного облачка на горизонте - с беспричинного томления духа, похожего на томление природы перед грозой, когда ничто еще не предвещает грозу, а в воздухе уже копится невидимое электричество. Докучают близкие, раздражают мелочи быта, обесценивается работа, даже любимая. "Погода зависит от настроения народа". Вчера еще радовался этой фразе, предвкушал, как она распустится пышным июньским пионом. Сегодня смотришь на нее с отвращением. И лишь бутылка пива или стопарь снимают дурное напряжение, позволяют расслабиться. Все, первый шаг к запою сделан.

Виктор ЛевашовЧаще всего второй шаг не заставляет себя очень долго ждать. В этот период выпивка становится основным организующим началом жизни. Все крутится вокруг нее. Все меньше места она оставляет работе и домашним обязанностям, властно определяет круг общения, заменяя друзей собутыльниками, с которыми можно говорить о чем хочешь.

Весной 1970-го года я вернулся в Москву из Норильска, где проработал ровно три года, от звонка до звонка (друзья шутили: как за злостное хулиганство). Снял дачу под Москвой, составил список неотложных дел, было в нем пунктов десять. Первая же деловая поездка в редакцию закончилась встречей с друзьями, которых не видел три года, и, понятное дело, пьянкой. Вторая и последующие – так же. Месяца через два список неотложных дел удвоился, потом утроился. К осени я в него уже и не заглядывал. Утром 10-го октября я вылил в умывальник содержимое всех бутылок, оставшихся после вчерашнего, и объявил, что завязываю. На пять лет. И представьте себе, завязал, выдержав мощный напор недоумений, сочувствий, насмешек и призывов завершить пятилетку в три года. В Москве к моей дури постепенно привыкли, а для Норильска, куда я прилетал в командировки, это было полнейшей неожиданностью. Каждый мой приезд был хорошим поводом для полнометражной пьянки, которую не останавливало мое в ней неучастие.

Впервые в жизни я получил возможность наблюдать дружеское застолье со стороны: как образованные и остроумные люди постепенно превращаются в косноязычных пошляков с идиотскими шутками, беспричинным хохотом, бессвязными разговорами. На другой день они говорили: "Как душевно мы вчера посидели!" А я думал: видели бы вы себя, слышали бы себя! Неужели и я бывал таким? Конечно, таким, а каким же еще?

10-го октября 1975 года в Сандунах я выпил первую за пять лет кружку пива. И не понравилось. Потом ничего, привык, снова вошел во вкус. Так что воспринимайте эти заметки как свидетельство из первых рук. Была такая газетная рубрика: "Проверено на себе".

Следующая стадия запоя начинается в одно прекрасное утро, когда перед жестокой необходимостью немедленно опохмелиться безоговорочно капитулируют и сила воли, и чувство долга, и стыд перед домашними. Про работу и говорить нечего. Ни хрена, перебьются (если работа требует ежедневного присутствия). Ни хрена, подождут (если речь идет о сроке сдачи рукописи). Трубы горят – это непреодолимо.

Удивительно выразителен алкогольный фольклор. Как еврейские анекдоты или подзабытое сегодня армянское радио. Почему бы это? Его создают остроумные люди, в большинстве своем народ пьющий? Или выпивка растормаживает сознание обычных людей и делает их остроумными?

Трубы горят – еще не запой, но уже очень близко к нему. Пожар гасится тем, что есть дома. Если же ничего нет или есть маловато, что чаще всего и бывает, тогда – вон из дома, на волю, к людям, которые тебя поймут.

Лет тридцать назад, когда я окончательно сменил Москву на ближнее Подмосковье, на платформах всех электричек стояли деревянные буфеты, неказистые снаружи и очень уютные внутри. Открывались они за полчаса до первой электрички, примерно в половине пятого утра. Продавали там бочковое разбавленное пиво и портвейн неизвестного происхождения, неразбавленный, потому что в стеклянные конусообразные емкости его наливали из трехлитровых банок на глазах у публики. Торговали здоровенные, как на подбор, бабищи, быстрые на слово и дело, усмирявшие дебоширов без всякой милиции. Недостатка в посетителях не было. Рабочий люд приходил заранее, пропускал перед электричкой по пиву или по стакану бормотухи, выкуривал по беломорине и ехал трудиться. Те, кто трудиться были не в состоянии, зависали в буфетах до закрытия.

Потом буфеты с платформ убрали. Но спрос никуда не исчез, инфраструктура организовалась поблизости от станций, как говорят сейчас – в шаговой доступности. У нас в поселке пивную построили на песчаном косогоре над платформой – на горке. Так и говорили: "Ты куда? На горку". Она была кирпичная, просторная – не то, что закуток на платформе. И сразу стала клубом для страждущих. Торговали тем же пивом и бормотухой, своим наливали и водку.

Поразительно, как пьянка стирает все различия между людьми. Нередко за одним столом или на бревнышках возле пивной оказывались профессор-лингвист, за душой которого целые библиотеки прочитанных книг, слесарь-сантехник с составами выпитого за предшествующую жизнь агдама и солнцедара, литератор (это я про себя). И им всегда было о чем поговорить – о том, как и от чего горят трубы. А потом и вовсе наступало единодушие, каждый говорил свое, и все были уверены, что они прекрасно общаются. При этом не имело значения, есть ли у человека, дошедшего до горки, деньги или нет даже "рваного".

Однажды коллега-писатель, снимавший на лето дачу неподалеку от меня, абсолютный трезвенник (бывают и такие, но очень-очень редко), спросил у моей жены, удивленный ее спокойным отношением к моим загулам (спокойствие было, конечно, внешним):

- Зачем вы покупаете ему водку?

- Чтобы не выходил из дома. Свалится по дороге. Или попадет под электричку.

- А если не давать денег?

- Для писателя вы плохо знаете жизнь. Когда человеку нужно выпить, он всегда найдет, где и с кем выпить. Сегодня ты мне нальешь, завтра я тебе.

Я невольно перескочил промежуточный этап, когда еще хватает сил дотащиться до горки или до ближайшего магазина. Но он короткий, быстро наступает момент, когда Его величество Запой встает перед тобой в полный рост и распахивает свои черные крылья, заслоняя весь белый свет. Любое вторжение извне, даже самое безобидное, кажется катастрофой, от случайного телефонного звонка вздрагиваешь всем телом, как лошадь от укуса слепня, и даже знакомая ворона за окном зловеще кричит с туманной сосны: "Блядь! Блядь! Блядь!"

В моей бурной молодости был случай, который я даже сейчас не могу вспоминать без ужаса. В общественно-политической редакции Норильской телестудии мы затеяли цикл публицистических программ. Каждая состояла из двух частей: из драматической композиции на местную тему и обсуждения ситуации юристами, педагогами и психологами. Одна из передач была посвящена нашумевшей в городе истории. Пятнадцатилетний мальчишка, учащийся ПТУ, влюбился в сверстницу. Она отвечала ему взаимностью, но ее отец был резко против дружбы дочери с пэтэушником, держал ее под замком, даже бил. Однажды, защищая подружку от рукоприкладства отца, парень пырнул его самодельным ножом и угодил за решетку. Эту историю, разыгранную актерами городского театра, и обсуждали за круглым столом. Эксперты встали на сторону парня: он, конечно, неправ, но и отцу не хватило педагогического такта. Я вел передачу, и уже в начале обсуждения обратил внимание на отчаянные знаки, которые подавала мне помреж из-за спины телеоператора. Но живой эфир не позволяет ни на что отвлекаться. Наконец она вошла в кадр и положила передо мной записку. В ней было: "Все спрашивают, откуда такой нож?" В конце передачи я вслух прочитал записку и процитировал уголовное дело: "Нанес легкое телесное повреждение самодельным ножом, изготовленным обвиняемым в мастерской ПТУ".

Передача закончилась. Едва погасли софиты, на меня обрушился начальственный гнев: "Вы куда смотрели? Все телефоны разрываются от возмущенных звонков! Мы защищаем бандита!" Я все еще не понимал, в чем дело. Мне показали нож. Я посмотрел, и мне стало нехорошо. На репетициях актер вертел в руках отвертку, а на передачу принесли устрашающего вида финяру. Я не обратил на нее внимания, было не до того. Не отреагировали и участники обсуждения, все их мысли были заняты предстоящим выступлением. Прокол. Ну, бывает. Досадно, конечно, тем более что сложная постановочная передача прошла гладко.

Мы спустились с горы, на которой стояла студия, в кафе и с устатку и после всех треволнений нарезались болгарской "Плиски" так, что я не помнил, как оказался дома. Разбудил меня грохот в дверь. С трудом разодрал глаза, открыл. Вошел молодой водитель директора студии Валера:

- Ну и спать вы горазды. Одевайтесь. Шеф вызывает. Срочно.

- Валера, посмотри на меня.

- Ну?

- Могу я куда-то ехать?

- Понял. Так и скажу?

- Так и скажи.

Он ушел. А через десять минут в дверь снова загрохотали. Но это мне показалось, что через десять минут, прошло уже часа два. Валера смотрел на меня с сочувствием:

- Придется ехать. Шефа вызывали в горком к первому. Скандал жуткий. Шеф приказал доставить вас в любом виде.

Директор студии сразу перешел к делу:

- Город бурлит. Звонят всем. Первый вне себя. Поразительная безответственность!

- Это вы мне говорите?

- Это он говорил мне! С вами я потом поговорю. Сейчас нужно выпутываться. Сегодня после новостей устроим продолжение передачи. Выгородка вчерашняя, круглый стол. За столом вы один. Текст такой: да, отец девушки не во всем прав, но мы не оправдываем бандита, бандит должен сидеть в тюрьме.

- Парня посадят, - предупредил я.

- Посадят значит посадят. Я не хочу из-за него положить партбилет! И из-за вас!

- Что, настолько серьезно?

- Вы даже не представляете, насколько серьезно! Идите пишите текст. И мне на визу.

Никогда не писали с дичайшего похмелья идеологически выверенный текст? Когда в голове ни одной мысли, а перо вываливается рук? Мне пришлось. Один Бог знает, чего мне это стоило. Шеф внес правку и текст завизировал. До передачи оставалось часа три. За это время я слегка оклемался, ассистентки отпаивала меня кофе. Перед эфиром еще раз прочитал текст и понял, что не смогу его произнести. Велел помрежу принести финку и отвертку, с которой артист репетировал.

- Это зачем? – испуганно спросила она.

- Для антуража.

Началась передача. Вступительные фразы я прочитал с листа, потом отложил текст и спросил в камеру (севшим голосом и обливаясь похмельным потом):

- Вы хотите спросить, почему так получилось? Попробую объяснить.

Я рассказал все, как было. Закончил так:

- Мы не оправдываем бандитов. Но герой нашей передачи не бандит. В том, что сложилось такое впечатление, вся вина только на мне.

Я вышел в коридор. Двери редакций были раскрыты. Все телефоны молчали. Директор студии стоял на пороге своей приемной. Кивнул:

- Зайдите.

В кабинете зачем-то запер дверь на ключ, достал из тумбы письменного стола початую бутылку польской "Выборовой" и два граненых стакана. Налил мне полный, себе на палец.

- Кажется, пронесло. Вечно от вас одни неприятности! Будем здоровы!

Пронесло. Парень получил год условно. Директору на бюро горкома поставили на вид. Мне хотели объявить выговор по партийной линии, но не смогли этого сделать, так как я (к недоумению членов бюро) был беспартийным.

Для меня эта история послужила уроком на всю жизнь. Напился – сиди дома, никуда ни шагу. Это стало хорошей привычкой. Благодаря ей я ни разу не попал в вытрезвитель. Даже странно, все попадали.

Принято думать, что человек в запое – такой грязный тип, валяющийся под забором в собственной блевотине. Это не так. Однажды по какому-то делу мне срочно понадобился приятель, молодой писатель-сатирик. Дома его не было, телефон не отвечал. Я начал обзванивать всех, у кого он мог оказаться. Отозвался довольно известный драматург Саша М., пьеса которого шла в новом МХАТе :

- Да, у меня. Дрыхнет.

- Я подъеду?

- Давай. Только я не совсем в форме.

К человеку, который не совсем в форме, неприлично приезжать без бутылки. С этим делом уже были проблемы, пришлось купить у таксиста. Саша жил в новом доме на Каланчевке, с консъержкой и чистым лифтом. Я ожидал увидеть обычный в таких случаях срач, но в квартире было прибрано, в комнате под батареей на старой шубе валялся сатирик. И одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что никакого дела не будет. Саша был слегка небрит, в остальным выглядел нормально, даже респектабельно: большой, спокойный, в свежей крахмальной рубашке, в бордовом барском халате с атласными отворотами. На мою бутылку глянул равнодушно, так же равнодушно кивнул на кухонный подоконник:

- Поставь туда.

Я отодвинул занавеску и ахнул: весь подоконник был заставлен водкой. "Столичная" с винтом, "Лимонная", "Посольская", "Пшеничная" с золотыми медалями. Бутылок было штук пятнадцать, купленных явно не у таксиста, а в "Березке". Моя "Русская" выглядела среди них нищенкой.

Между тем Саша усадил меня за стол:

- Примешь?

- Спасибо, нет. Я на машине.

- А я, пожалуй… - Выпил, закусил ветчиной из заграничной банки и продолжил как бы давно начатый разговор: - И вот представь себе: эта сука, которая мне всем обязана, не подписывает приказ! Как тебе это нравится?

Не без труда выяснилось, что речь идет о назначении его директором одного из московских театров, как шутили - не Большого, но и не Малого. И один из начальников главка в Минкульте, вдруг решительно воспротивился. Пока мы разговаривали, появился молодой человек студенческого вида, немного посидел с нами. Как оказалось – дворник. Он с молодой женой следил за холостяцким хозяйством драматурга.

- Зачем тебе этот театр? – спросил я, когда дворник ушел. - Одна головная боль?

- Зачем?.. Не знаю. Наверное, чтобы вернуться в свою деревню генералом.

Деревней он называл школу-студию при этом театре, которую когда-то закончил. А директор театра – да, пожалуй, что генерал. Забегая вперед, скажу, что генералом он так и не стал, какое-то время возглавлял иллюстрированный журнал, в постсоветские времена затерялся, сошел на нет.

Наш разговор закончился, когда Саша стал повторяться, паузы между словами все увеличивались. Наконец поднялся:

- Отдохну… - Вдруг тревожно спросил: - Ты кто?.. А, да, помню. Будешь уходить, прихлопни дверь.

Тяжело, неуверенно добрел до тахты и отключился. Я ушел, искренне завидуя человеку, который умеет пить. Что равнозначно умению жить. Примиряло одно: неизбежность расплаты. Никого она не щадит.

Не знаю, в каких терминах описывают запой медики, но для меня он разделяется на две фазы: рай и ад. Рай вовсе не предполагает блаженства, всего лишь – умиротворение. Физиология этой фазы проста: стакан – отключка, стакан – отключка. Время исчезает, день скачкообразно сменяется ночью, ночь днем. Будто включают и выключают свет. Время определяется не часами, а количеством пустых бутылок. Вот и всё.

Психология рая описанию не поддается. Кто может знать, что в это время происходит в голове? Что-то происходит, но в памяти не откладывается, разум в этом не участвует. Разум оказывается лишним, мешающим, ничем не скованная душа свободно парит в горних высях или где там она парит. Ко мне иногда приходит кощунственная мысль, что в этой фазе душа соединяется с Богом, без остатка растворяется в Его величии, а водка – всего лишь средство нейтрализовать все, что связывает ее с греховным телом. Вроде анестезии. Если пойти дальше по этому сомнительному пути, придется вспомнить, что среди истинно верующих христиан процент пьющих сравнительно мал – сравнительно с безбожниками. У них свой путь к Богу. И недаром, наверное, в "Двенадцати шагах" Анонимных Алкоголиков ключевым является Шаг третий: "Мы приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы его понимаем".

Что из этого следует? Вот что. Не является ли безудержное впадение атеистов в запои попыткой их душ найти окольный, помимо веры, путь к Богу? Не могу сказать нет. Не могу сказать да. Не знаю. Но должно же быть какое-то объяснение этому наваждению, расплата за которое неотвратима и неизбежна, как смерть. Эта расплата – ад.

Ад начинается, когда организм уже не принимает ни капли водки. Перенасыщен. Не лезет. У кого как – через неделю, через две или даже больше. Переломный момент – вопрос жены, убегающей на работу: "Что тебе принести?" "Ничего". "Совсем ничего?" "Да". "Ты уверен?" "Да". Сто раз проклянешь себя потом за это самоуверенное "Да" - когда через какое-то время вынырнешь из забытья, и организм властно потребует: "Дай!"

У фазы "ад" нет никакой психологии, одна физиология. Ничего не болит. Болит все. Мозги ссохлись. В рот словно бы запихнули ежа. Время остановилось. Лежать не можешь. Сидеть не можешь. Ходить не можешь. В зеркало лучше не смотреть: сине-зеленая водоросль. И не завопишь: Господи, за что?! За то. В голове крутится:

Не могу я ни лежать,
Не могу я ни сидеть.
Нужно будет посмотреть,
Не смогу ли я висеть.

Опасный стишок.

Вот странно. Если человека даже в раннем детстве укусила собака, он будет остерегаться собак всю жизнь. Если ребенком сунул пальцы в розетку, даже телевизор со статическим электричеством будет включать с опаской. Почему же ничего не остается в памяти о мучениях ада, не сравнимых ни с собачьим укусом, ни с ударом тока? Что это за оплошка природы? Или не оплошка, а умысел? В чем его смысл?

Почему-то в первый, самый страшный день в доме всегда никого нет. Ты один бродишь, как лунатик. Для начала исследуешь аптечку. Корвалол? Отлично. Вытряхиваешь весь пузырек в стакан, разбавляешь водой, глотаешь мутную смесь. Немного отпустило. Ненадолго. Что там еще? Валокардин? Хорошо. Настойка валерианы? На спирту? Годится. Но все кончается. И ноги сами приводят тебя к туалетному столику жены.

Когда-то давно мы что-то отмечали на даче одного сценариста на Пахре. Наотмечались. Утром сценариста (его звали Роман) колотило с похмелья. Он был постарше нас и гораздо дальше продвинулся в этой области жизни. Его жена, Фатима, в рюмашке решительно отказала. Роман ушел в ванную и подозрительно затих. Фатима начала проявлять беспокойство. Постучала в дверь. Муж не отвечал. Вдруг она закричала в ужасе: "Рома! Нет!" Поздно. Роман вышел из ванной, благоухая сложным ароматом "Шанели номер пять", "Коти" и еще каких-то французских духов. Всего рублей на восемьсот. Эту историю мы потом долго вспоминали со смехом. Но чему посмеешься, тому и поплачешь.

И вот я стою в спальне и перебираю духи. Духов много. Но все они не с притертыми пробками, а с пульверизаторами, завальцованными во флаконы. Снять не получается. Развальцевать даже не пытаюсь – не моими ручонками. Приходить пшикать в стакан с водой. Пшикаю долго, но во флаконе не убывает. Наконец, пью. Никакого эффекта.

Об алкоголиках написано не так уж мало. Но в основном – о социальных последствиях. Еще в советские времена вышла повесть Виля Липатова "Серая мышь". "Если не считать непревзойденные "Москва - Петушки" Вени Ерофеева, лучшее, пожалуй, на эту тему. Написано с глубоким знанием предмета. Все его герои показаны как бы со стороны. А мне давно хотелось описать, что чувствует этот бедолага, каково ему изнутри. Собственно, это я сейчас и делаю. Но уже вижу, что задача не имеет решения. Физиология не предмет литературы. Она предмет медицины. Поэтому пропущу первый, самый тяжелый день ада, второй чуть легче, третий еще легче.

И вот, примерно через неделю, в окно врывается оглушительное чириканье воробьев, ты видишь, что снега уже почти нет, набухли почки у вербы, а с сосны тебе весело кричит ворона: "Блядь! Блядь! Блядь!"

Ты словно заново родился. Так оно, пожалуй, и есть. Блестишь, как пятак, очищенный в кислоте. Восхитительно пахнет кофе, голова слегка кружится от первой утренней сигареты, а на экране компьютера ждет продолжения совершенно гениальная фраза: "Погода зависит от настроения народа".

Дождалась:

"Ранней весной 1999 года, за двенадцать месяцев до выборов нового президента России, смутно было в Москве. Безветренными ночами падал туман, утреннее солнце тлело в нем угольком, освещая черные хмурые толпы на остановках. И казалось, что правительственные кортежи проносятся по Кутузовскому проспекту и Новому Арбату с такой скоростью только лишь для того, чтобы побыстрей миновать насыщенные враждебностью пространства московских улиц и доставить пассажиров под надежное укрытие кремлевских стен…"

Почему я назвал эти заметки литературной быличкой? Да, этому искушению подвержены все россияне (за иностранцев не скажу, не знаю) без различия образования, профессии, национальности и даже пола. Но рабочий человек все-таки подвержен меньше, нужда заставляет его с утра вставать и идти ковать чего-то железного. А литератор сам себе хозяин. Хочу – выпью с утрянки, не хочу – все равно выпью, через не хочу. Ну а когда впал в запой, уже не имеет значения, кто ты. Человек вообще. Обыкновенный. Вульгариус.

Что и роднит русского интеллигента с великим русским народом.

Что-то разволновали меня эти заметки. Выпить, что ли?

Март 2008

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?