Независимый бостонский альманах

РАЗВОД ПО-КРАСНОЯРСКИ

18-05-2008

 

НЕНАПИСАННЫЕ РАССКАЗЫ

Принято считать, что русский человек по сути своей бездельник. Про всех русских не скажу, но советский человек точно бездельник. И пьяница. В девятьсот лохматом году на нескольких московских заводах проводили социологические исследования с целью определить, как влияют материальные стимулы на производительность труда. Выяснили: до определенного предела (160 или 170 рублей в месяц) влияют напрямую, а вот потом зависимость непредсказуемым образом нарушается. Не сразу поняли, что сумма, стимулирующая дальнейшую трудовую активность, кратна стоимости бутылки водки.

Виктор ЛевашовНо даже в самые застойные советские времена была профессия, в которой от работы не то чтобы не отлынивали, но рвались к ней всей душой. И сколько бывало переживаний, мужской мрачности и женских слез, когда работы не давали! Профессия эта – актер. И неважно, кто он – народный артист в московском академическом театре или актер в мухосранском театре (с зарплатой в 105 рублей). Не получить роль в очередном спектакле – всегда драма. Сейчас хоть платят за репетиции и спектакли, а в те незабвенные времена что каждый вечер на сцене, что месяцами гуляй, один черт – оклад согласно тарификации.

Люблю актеров. Люблю театр. Удивительный организм! Вот говорят – богема, богема! А я вам скажу, какая это богема. В среднем театре в спектакле задействовано со всеми службами человек пятьдесят. И если хоть один опоздает или запьет, спектакль сорвется. Да ни один завод не смог бы работать при таких условиях!

Трудоголики не только актеры, но и режиссеры. Очередные. Главный может подолгу ничего не ставить, он уже главный. А очередной рвется к работе, как и актеры. Не потому что хочет стать главным. Хочет, конечно. Но не это самое важное. Важно другое – искренняя влюбленность в это дурацкое ремесло, оно же высокое искусство. Без нее в театре нечего делать.

Человек, о котором я хочу рассказать, был очередным режиссером в Красноярской драме. Когда мы познакомились, ему было года двадцать четыре. Звали его Марик К. Родом из Питера, тогда еще Ленинграда, окончил Ленинградский институт театра, музыки и кино, взял распределение в Красноярск, резонно рассудив, что в Питере, где молодых режиссеров как собак нерезаных, он будет не пришей кобыле хвост, а в Красноярске ему не придется выпрашивать постановки. Так и получилось.

Познакомились мы в Абакане при забавных обстоятельствах. Стоял декабрь, морозный, снежный. Город был захолустный, с единственным светофором в центре. Местные водители чинно проезжали этот перекресток, как на экзамене по вождению. Не помню, какая журналистская надобность занесла меня в Абакан. Помню только, что добрался до места только в пятницу вечером и был обречен куковать до понедельника в городе, где нет ни одного знакомого. Гостиница была одноэтажная, с единственным длинным коридором и темным холодным холлом. В старых креслах томился приезжий люд в надежде на то, что освободится койко-место. В номере, куда меня поселили, вторая кровать пустовала. Я не стал спрашивать почему. Пустует – значит, так нужно, администраторше видней. И мне же лучше, никто не будет храпеть.

Проснулся я от деликатного стука в дверь. Всунулся командировочного вида мужичонка в потертом пыжике, в черном овчинном тулупе, с пузатым портфелем:

- Можно? Ой, я вас побеспокоил. Извините.

- Ничего, я уже встаю.

- Я разденусь?

- Конечно, раздевайтесь.

- Спасибо. Большое спасибо!

Пока я умывался, мой новый сосед расположился за столом, извлек из портфеля бутылку портвейна "777", радушно предложил:

- Примите?

- Нет, спасибо.

- А я приму. Извините.

С этими словами набулькал полный стакан, выпил одним махом. Отдышавшись, пожаловался:

- Продрыг за ночь. Еле дождался, пока магазин откроют…

Следующая доза была поменьше, полстакана. Оприходовав ее, мужичонка расслабился и с душевной доверительностью спросил:

- Если не секрет, как вы относитесь к философии Гегеля?

Вас когда-нибудь спрашивали в девять утра в чужом городе, как вы относитесь к философии Гегеля? Псих, подумал я. Осторожно ответил:

- Правильно. А почему вы спросили?

- Для затравки разговора.

Я разозлился:

- Слушай, мужик, иди ты на хрен! Натощак о Гегеле не разговаривают. Устраивайся, а я в буфет.

- Нет, нет, я с вами! - почему-то испугался сосед. Торопливо допил портвейн, влез в овчину и выкатился из номера прежде чем я успел что-то понять. Крикнул уже из коридора: - Спасибо!

И только теперь до меня дошло. "Продрыг за ночь. Еле дождался, пока магазин откроют". Да никакой он не сосед. Просто зашел выпить в тепле. Тут из коридора донесся шум многих голосов, какой бывает, когда в гостиницу вваливается большая группа приезжих. Вошла администраторша, показала какому-то молодому человеку на свободную кровать:

- Вот ваше место.

Заметив пустую бутылку из-под портвейна и стакан, подозрительно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Мой новый сосед тоже увидел бутылку, поинтересовался:

- Не рано для портвешка?

- В самый раз, - пробурчал я. – Люблю, знаете ли, пропустить с утречка бутылец и поговорить о философии Гегеля. Как вы относитесь к философии Гегеля? Если, конечно, не секрет.

- Хорошо, - с некоторым напряжением сказал он. – А почему вы спросили?

- Для затравки разговора.

Выслушав рассказ о моем утреннем госте, он заразительно рассмеялся и протянул руку:

- Давай знакомиться. Марк…

Как оказалось, у Красноярского театра были местные гастроли, привезли в Абакан два спектакля. Должны были приехать еще вчера вечером, но автобус сломался. Для них в гостинице и держали места. Проблема свободного времени в чужом городе для меня разрешилась. Вечером смотрел спектакли, а по ночам, запершись в номере, пил с Мариком водку мерзейшего каннского разлива, которая была хороша тем, что много ее не выпьешь.

Через несколько дней, в Красноярске, он познакомил меня с женой. Совсем молоденькая девчонка, выпускница пединститута, работала в школе учительницей начальных классов. Звали ее… Пусть будет Ирина.

У каждого писателя есть сюжеты, которые вполне тянут на рассказ, но все как-то руки до них не доходят. И не всегда понятно почему. Чаще всего отвращает необходимость вгонять живую жизнь в привычные литературные рамки. Видели когда-нибудь табуретку, только что собранную плотником? Чудо, глаз радует свежесть сосны. Та же табуретка, покрашенная суриком, не вызывает ничего кроме скуки. Пейзаж, портрет, лирическое отступление – ну а как без них? Он встал, он сел, он почесался, он подумал. Чтоб ты сдох. Неужели нельзя без этой обязаловки? А если попробовать? Вот я и пробую.

В этом смысле сюжет, к которому я с такими оговорками подступаюсь, был исключением. Я всегда знал, почему не решаюсь его тронуть. Причина в Ирине. Как ее описать? С Мариком просто. Чуть выше среднего роста, сухопарый, переполненный энергией, с надменным шнобелем, выдававшим его семитское происхождение, вечно небритый (не как сейчас, с модной трехдневной щетиной, а просто не всегда успевал или забывал побриться). В нем чувствовалась оголтелость, присущая людям, увлеченных своим делом. На репетициях доводил актеров до отчаяния и злобы, пытаясь извлечь из них (и из себя) ту волшебную субстанцию, без которой не существует театр. Не всегда получалось, но неудачи только добавляли ему энергии.

Так с Мариком. С Ириной внешними описаниями не обойтись. Ну, высокая тоненькая брюнетка, с очень короткой мальчишеской стрижкой, с большими серыми глазами, скуластенькая (от сибирских кровей), курносенькая. Муж ее звал Ирэн, и это ей шло. И это она? Да ничего похожего. В женских лицах всегда есть какая-то тайна. Или ее нет, тогда даже красавицы всего лишь куклы. В Ирине была. На нее хотелось смотреть. Откуда в двадцатидвухлетней девчонке из простой семьи эта тайна, а вернее сказать затаенность? Бог весть. Скажу просто: от любви. Она любила Марика, жила им, была наполнена им, как. Как что? Как фиалка наполнена утренней росой? Убивать надо писателей за такие сравнения. Сдаюсь. Признаю бессилие своего пера перед тайной любви и женской загадочности.

В Москву я улетел с греющим душу чувством, что познакомился с красивой счастливой парой. И что с того, что живут они бедно. Да что там бедно! Живут в нищете, на жалкую режиссерскую зарплату и сущие учительские гроши, из которых еще нужно платить за комнатуху в мрачной красноярской Покровке. Но есть молодость, есть любовь. А что еще надо?

Прошло лет пять. С Мариком мы иногда перезванивались, пару раз пересекались в Москве и в Красноярске. Он ушел из драмы, организовал свой театр-студию, о его спектаклях писали. Потом я узнал, что он вернулся в Питер, что-то ставит на малой сцене в одном из академических театров. Так получилось, что моя командировка в Питер совпала по времени с премьерой его спектакля. Я пошел в театр. Билетов не было, но администратор впечатлилась удостоверением московского журнала и одарила меня контрамаркой. Зал, мест на пятьдесят, был заполнен презрительными критикессами в дерзновенных мини, молодыми актерами в джинсах, седовласыми мэтрами. Я поискал глазами Ирину, но ее почему-то не было. Спектакль не произвел на меня впечатления. Что-то авангардистское, из иностранной жизни. Шел он без антракта, что чаще всего означает, что полнометражного зрелища не получилось. Но публика реагировала живо, можно было ожидать комплиментарных рецензий. Было много цветов, но режиссер-постановщик на поклоны не вышел.

За кулисами я нашел Марика в окружении театрального люда. Он был во фраке, с трехдневной модной щетиной. Принимал поздравления, но мне показалось, что как-то по обязанности, принужденно. Мне он обрадовался, пригласил на банкет. Я отказался: не хочу мешать твоему празднику. Он хмуро усмехнулся: "Да какой там праздник!" На другой день пришел ко мне в гостиницу. И на вопрос: "А где Ирина?" – сразу же огорошил ответом:

- Мы разошлись.

- Разошлись?! – поразился я. - Когда?

- Четыре года назад.

- Но почему? Ты же вроде ее любил!

Он долго молчал, потом сказал:

- Я и сейчас люблю.

И поспешно добавил, явно желая прервать тягостный для него разговор:

- Пойдем погуляем. Чего в номере сидеть? Весна!..

Мы вышли.

По законам жанра здесь должен последовать пейзаж и лирическое отступление. Про весну в Ленинграде и про белые ночи. Пропущу. Этим и хороши ненаписанные рассказы. Ограничусь стихотворением малоизвестного, но очень симпатичного мне поэта:

Санкт-Петербург, когда был Ленинградом,

Ко мне был холоден…

Вот и ко мне. Пять лет я проучился в Ленинграде, но в памяти ничего не осталось, кроме насквозь промороженных трамваев, громыхавших по Лиговке, и пронизывающего ветра на набережной. Он и сейчас быстро загнал нас под уютные своды Восточного зала гостиницы "Европейская", где традиционно не было оркестра и можно было спокойно поговорить.

- Как тебе спектакль? – спросил Марик без особого интереса, как бы по обязанности предварить вступлением главный разговор, который – мы оба знали – нам предстоял.

- А тебе?

- Лажа. Будут хвалить, но я-то знаю. Провал не провал, но не то. Не то! Что-то кончилось во мне. Не пойму что. Ладно. Ты хотел спросить про Ирину? Спрашивай.

- Почему ты от нее ушел?

- Я? Нет. Это она от меня ушла.

- Она?! Не могу поверить. Она же светилась тобой!

Он застенчиво улыбнулся:

- Да? Ты тоже заметил?

- Мудрено было не заметить! Хватит темнить, Марик. Что случилось?

- Она стала мне изменять.

- Стоп, - сказал я. - Стоп! А вот этого я не понимаю.

Я действительно этого не понимал. И до сих пор не понимаю. Когда-то в воспоминаниях английского разведчика полковника Лоуренса меня поразили его рассуждения о том, почему женщин нельзя использовать в роли шпионок. Необходимость спать со многими мужчинами не по влечению, а по служебной обязанности, разрушает в женщине нравственную основу, размывает понятие верности долгу. Поэтому шпионка легко становится двойным и даже тройным агентом. Как та же Мата Хари.

Мужчины ладно, все мы козлы. Нечем гордиться, но против природы не попрешь. Мораль слишком слабая преграда инстинкту. Но чтобы стала изменять любящая женщина? Это что же должно с ней произойти? Что за морок, что за затмение должно на нее снизойти? Это же не просто прихоть, каприз, это ломка характера, самой его основы.

- Я знаю, когда это началось. Я много об этом думал. Четыре года назад. Она забеременела. Я сказал: ты же видишь, как мы живем. Денег нет, жилья нет, ничего нет. Скажешь "да", оставим ребенка. Решай сама. Она сделала аборт.

- Неудачный?

- Нет, нормальный. Но что-то в ней сломалось. Она погасла. Я не сразу это заметил. Сам знаешь, в каком ритме я жил: утром репетиция, днем репетиция, вечером спектакль. Проклятый театр! Он отнимал у меня все время, всю душу! А когда заметил, было уже поздно…

Красноярск маленький город. В нем все знают всех. Понятно, что из своего круга. В этом смысле и Москва маленький город. До Марика стали доходить слухи, что Ирину видели с каким-то мужчиной. То в ресторане, то в опере, то в загородном пансионате. Сначала он отмахивался, а потом всполошился.

"Положи меня, как печать на сердце твое, как перстень, на руку твою, ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее - стрелы огненные…"

Любовь – как воздух. Его не замечаешь, пока не начнешь задыхаться. Огненные стрелы ревности разят сразу и наповал.

Что за дела? Что за мужчина? Что вообще происходит? Начал следить за женой. Однажды увидел, как хорошо одетый мужчина встретил Ирину после школы на зеленых "Жигулях". Записал номер, пробил у знакомого гаишника. Зубной техник, работает в обкомовской поликлинике. Живет в одном из новых домов улучшенной планировки на правом берегу. Женат, детей нет. Жена Римма, дочь первого секретаря одного из райкомов партии. Взял у приятеля старый "Москвич", проследил зеленые "Жигули" до пансионата. Всю ночь просидел в машине. Дождался, когда Ирина и ее хахаль выйдут. Все сомнения исчезли. Что теперь делать?

- Меня что взбеленило? – рассказывал Марик. – Зубной техник! Нашла же, на кого меня променять! Сука! Я бы, может быть, понял: влюбилась. Но в этого?! Быдло! Значит, что? Деньги? Всего-то? Глупо, конечно. Если бы на его месте оказался любой другой, было бы мне легче? Нет.

Он не стал устраивать Ирине сцен. Он пошел к Римме, жене зубного техника.

Открыла ему молодая женщина, довольно миловидная, лет тридцати пяти, в красном шелковом халате с драконами. Крепко сбитая, полногрудая, настоящая сибирячка. Про таких говорят: об асфальт не расшибешь. Удивленно спросила:

- Вы к Шурику? Его сегодня не будет. Позвонил, что поедет на дачу, подправить крыльцо. Вернется завтра. А я его с ужином ждала. Напрасно старалась.

- Я не к Шурику. Я к вам.

- Ко мне? Ну, заходите. Вы кто? Лицо знакомое. Вспомнила: вы из театра?

- Да. Шурик поехал не на дачу. Он уехал в пансионат. С моей женой.

Она поверила. Почти сразу. Пропустим ахи и охи. Выделим главное:

- Ах, кобель! Ну, кобелина! А давно ли в ногах валялся, умолял простить! Простила, дура! Ну, сукин сын, теперь ты у меня попляшешь!

Еще пропустим.

- И ты пришел мне об этом сказать? Зачем?

- Не знаю.

- А знаешь, правильно, что пришел. Садись, буду тебя кормить. Не пропадать же добру.

Сели ужинать. Выпили коньяку.

Римма спросила:

- Ну так что нам теперь делать, дружок?

- Знать бы.

- Не знаешь? Ну и мужики пошли! А я тебе скажу. Они хотят, чтобы мы от ревности бесились? Не дождутся! Пусть они бесятся! Раздевайся! Чего покраснел, как целочка? Не нравлюсь?

- Нравишься.

- Так в чем дело? Что тебя смущает? Представь, что ты не меня ебешь, ты Шурика, пидораса, ебешь! Ну вот, развеселился!

Переспали. Так и пошло: Ирина в пансионат, Марик к Римме. Через месяц она сказала:

- А что это мы прячемся, как партизаны? Пусть они прячутся! Пусть ревнуют!

- Ирина не будет ревновать.

- А мой будет! На стенку полезет! Жлоб! Его – значит, его. А я не его!

Стали ходить в рестораны, в кино, в театры. Знакомые поглядывали на Марика с удивлением: что это с ним за дама в мехах и бриллиантах? Как всегда, пошли слухи. Однажды в ресторане Римма со злорадной ухмылкой шепнула:

- Обернись, только незаметно. За столиком в углу, сидит спиной, видишь его?

- Кого?

- Шурика, кого! Следит! Что ж, дозрел. Приходи завтра к шести.

- Но они никуда не уедут. Разве нет?

- Это и нужно.

Назавтра в шесть Марик вошел в знакомую квартиру и к своему изумлению обнаружил в кухне Ирину. Они с Риммой распивали чаи с видом закадычных подруг. Римма засмеялась:

- Не ожидал? Мы обо всем переговорили. Душечка у тебя Иришка, такая лапушка! Я сразу ее полюбила. А теперь к делу, ребятки. Пошли в спальню. Раздевайтесь!

- Как – совсем? – не понял Марик.

- Конечно, совсем! Не стесняйтесь, мы же свои, почти родственники!

Сбросила халат с драконами, скомандовала:

- Марик, ты посередке. Как султан. А мы по бокам. Как гурии. Большой свет не нужен, хватит ночника. А теперь подождем.

- Чего?

- Потерпи, скоро узнаешь. Нет, я не могу. Иришка, я от тебя балдею. Марик, я тебе изменю с твоей женой! Такая конфетка!.. Тихо!

В прихожей загремел ключ в замке, через некоторое время мужской голос спросил: "Котик, ты где?". Дверь спальни открылась, щелкнул выключатель люстры.

Немая сцена.

- Это кто? – наконец выдавил из себя Шурик.

- Ты спрашиваешь? – с готовностью отозвалась Римма. – Это Иришка, твоя любовница. Не узнал? А это Марик, ее муж. А это я, пока еще твоя жена. Не хочешь присоединиться?

Пауза.

- Не хочет. Ладно, переживем. Марик, ты ничего не хочешь ему сказать?

- Нет.

- А я скажу. - Римма лениво, как бы нехотя, надела халат и пошла к мужу. - Ключи от квартиры, быстро! А теперь от машины! Документы на машину! А теперь пошел вон. К этому дому близко не подходи! Понял?

- Римма! Да я…

- Вон! – рявкнула Римма так, что дрогнули хрустальные висюльки люстры.

- Ухожу, ухожу, успокойся, мы потом поговорим…

В прихожей стукнула дверь. Сразу постарев и будто бы погрузнев, Римма села на кровать.

- Вот и все, ребятки. Был у меня муж. Козел, конечно, а теперь и его нету. Идите-ка домой. Живите дружно. И любите друг друга. А что значит любить? Значит, уметь прощать.

Всю дорогу до своей Покровки они шли молча. Возле дома Марик сказал:

- Давай начнем все с начала. Попробуем?

Она улыбнулась и сказала:

- Давай.

Через месяц она исчезла. Оставила записку: "Не нужно меня искать".

Через неделю пришло письмо без обратного адреса:

"Пишу в поезде. Скоро Тюмень. Там брошу письмо в почтовый ящик".

Тем временем события в Красноярске разворачивались своим чередом. Римма подала на развод. Шурик потребовал раздела квартиры и совместно нажитого имущества. Римма пошла к отцу. Он позвонил в ОБХСС. В поликлинике произвели обыск, нашли золото. Шурик получил три года общего режима.

От Ирины никаких известий не было. Через год пришло письмо:

"Пишу тебе из Москвы. У меня все хорошо".

Через два года еще одно:

"Пишу из Парижа…."

Через три:

"Пишу тебе из Нью-Йорка…"

Больше писем не было.

- Вот и все, - закончил Марик свой рассказ. - Где она, что с ней – ничего не знаю. А я живу. Пустой. Иногда спрашиваю себя: зачем живу? Не знаю. Нет, не знаю…

Прошло еще много лет. Марик стал известным в Питере режиссером. Его спектакли отличались изобретательностью мизансцен, но, как отмечали критики, им не хватало эмоциональности. Об Ирине так ничего и не знали. Иногда я вспоминал эту девочку, наполненную любовью, как утренняя фиалка росой. Да, вашу мать, да! Как утренняя фиалка росой. А кому это не нравится, пусть пойдет и застрелится!

Однажды в парикмахерской на глаза мне попался старый журнал мод. То ли французский, то ли итальянский. Я лениво листал глянцевые страницы и вдруг замер: на полосном снимке по подиуму шла тоненькая манекенщица в чем-то черном шелковом, летящем, скуластенькая, курносенькая, с очень короткой мальчишеской стрижкой. Господи, не может быть! Но надпись не оставляла сомнений: "Ирэн, русское чудо".

Поверили, да? Нет, это я соврал. Ну, придумал. Выдумал. Чтобы утешить сердце счастливым концом. В конце концов, писатель имеет право на вымысел. Или нет? Даже в ненаписанных рассказах? Нет так нет. Буду придерживаться правды жизни. А она в том, что чудо любви мы умеем ценить только тогда, когда ее теряем.

И в мире становится немного меньше любви. И немного больше тоски.

Май 2008

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?