Независимый бостонский альманах

КОГДА Я ВЗОРВУСЬ - НЕ ЗНАЮ

22-05-2011

Ницше - это самая телесная философия. В юности это меня совершенно шокировало, было настоящей оплеухой - в 14-15 лет прочесть Так говорил Заратустра. С тех пор странным образом всё так получается, что Ницше меня всю жизнь как бы ведет. Что бы я ни делал, связано с Ницше, а вся моя жизнь и творчество есть доказательство верности определенных его постулатов.

Анатолий ЛивриЗа последние 15 лет я стал немецким философом и эллинистом, и когда я читаю древнегреческие тексты, которые сами питаются мудростью еще более древней, персидской, я проникаюсь единством мирового культурного пространства.

Когда на страницах древнегреческих текстов я нахожу некую взрывоопасную ситуацию, тут же у Ницше я нахожу мысль, которая это подтверждает. Складывается такое впечатление, что Ницше через греков установил связь между собой и древней персидской мыслью, которую сегодня нам уже не дано прочесть.

И чем больше я это изучаю, тем больше в этом убеждаюсь: каждой взрывоопасной мысли греков соответствует такая же взрывоопасная мысль Ницше. И я не нахожу больше никаких иных философов ни до, ни после Ницше (кроме, пожалуй, частично, Шопенгауэра), которые делали нечто подобное. Здесь происходит то, что выражено в притче о великанах, говорящих друг с другом в горах через века, а где-то там внизу под ними бегают карлики, которые слышат громоподобные голоса, только не могут разобрать в них смысла, однако чувствуют, что что-то там происходит наверху - ведь гром гремит. Иногда ради шутки великаны сбрасывают карликами некоторые свои мысли, которые те, конечно, не могут постичь. Читая Ницше, я могу поучаствовать в этом диалоге великанов через тысячелетия, и я могу прочувствовать это уже как профессиональный эллинист.

И тут происходит такая странная вещь. Университетская публика, когда я говорю о Ницше как его последователь, называет меня "сумасшедшим", "бандитом" и пр., но когда я пишу то же самое как эллинист, они же меня признают и публикуют - начиная с той же Сорбонны или Гумбольдского университета.

И если, вследствие этой ситуации, я в первых моих работах не часто упоминаю Ницше, то теперь я чувствую себя свободнее и прямо говорю, что вот, это Гераклит, это Еврипид, это Эсхил, а это - Ницше. И между ними особо никого нет. И в Университете это начинают принимать, потому как не принять данную очевидность уже не могут.

Для меня Ницше умер в 1889 году. То, что происходило с ним до 1900 года - равно нулю. Ницше возвестил пришествие Сверхчеловека.

Когда, как, кто придет - неизвестно, как и то, сколько будет этот Сверхчеловек жить. Сверхчеловека еще не было, и весь мир до его пришествия есть кольцо вечного возвращения. И когда Сверхчеловек придет (каков именно он, мы не знаем, долгожитель ли он? - неважно), это кольцо будет разорвано. Всё, что было до этого прихода Сверхчеловека, есть фатум, десять тысяч лет одного и того же. Но когда Сверхчеловек уже здесь, - он вырывается из этого кольца вечной предопределенности и уже не сможет в него вернуться.

Сверхчеловек-долгожитель есть лишь моя гипотеза, которую я пытаюсь продумывать.

Он похож на реактивный мотор, способный преодолеть земное притяжение "одного и того же".

По этому поводу важно также отметить существующий гигантский пробел в изучении Ницше как эллиниста. Ведь все ницшевские динамитные истины происходят из упомянутой древности, и прежде всего через Гераклита.

Однако, очень мало ницшеведов годами изучали эти древние тексты так, как это делал Ницше, а уровень существующих многостраничных интерпретаций фраз Гераклита из Diels &amp- Kranz недостаточны. Я снова прохожу весь этот многовековой путь мысли: Гераклит - Ницше, способом, схожим с набоковскими шахматными задачами. Главной целью является - не выбрать наикратчайшую дорогу, но соединить Греков и Ницше через кругосветное путешествие, на нюансированно-ницшевском уровне, доступном немногим.

За этим стоят определенные философско-религиозные доктрины, родившиеся, конечно, в Индии. Индия их утеряла, но потом через Персию, через зороастризм, они проникли в древнюю Грецию, пустили там корни, были эллинизированы. Потом произошли странные феномены, над которыми я сейчас работаю, такие, как возрождение митраицизма в Риме - Грецию победившим, но порабощённым её культурой. Эта тысячелетняя и вроде бы, на первый взгляд, чуждая европейцам религия неожиданно и случайно достигла мощи необычайной.

Когда византийский император Юлиан-"Отступник" вернулся к этой древне-персидской религии, он тут же был утянут ею на Восток, возжелав переместить весь свой этнос - Империю и греческую литературу - в сторону рождения Митры, к Родине Заратустры. И так происходит всегда: всякий раз, когда эти митраистические, древне-арийские тенденции заново переживаются западными, иссушенными нациями, эти народы вдруг оживают, испытывая исступлённую жажду умереть в своём расовом Боге, и тотчас их физически утягивает на родину Бога, в Персию.

Ницше, кстати, тоже пишет об Юлиане. Это времена "последнего шанса Рима снова" стать Римом, но уже арийским Римом. Правление же Юлиана - подготовка к войне и сам поход - длилось всего 20 месяцев - с ноября 361 по июль 363 года.

Юлиан приходит к власти уже в христианском Риме, столица которого носит имя первого христианского императора Константина I-го и выстроена на месте старой эллинской колонии Византии. Официально Константинополь стал столицей империи в 325 году, за 36 лет до коронования Юлиана. Поэтому долгое время Юлиан вынужден был быть христианином, хотя в юности получил митраистическое крещение, т.е. он должен был долго скрываться. Будучи кайзером в Галлии, в Лютеции (современный Париж), Юлиан считал себя не римлянином, а греком, греческим поэтом и философом, он переходит все границы "социальной нормальности" - ибо устанавливает свой собственный мир - так, например Юлиан и пишет об этом в своих письмах Саллустию "Я такой же кельт, как и ты, следовательно - грек". Этот наследник Флавиев отрекается от Рима, как бы утрачивает собственную кровь, и через греческую литературу, приходит к древней мудрости Митры, возвращается как отступник к арийской религии. Происходит тотальная подмена личности. Он презирает латынь, начинает писать исключительно по-гречески, он презирает христианство и становится императором-папой митраицизма, императором-отступником. Он рад, счастлив своим отступничеством, взрывает изнутри христианскую церковь, бывшую к тому моменту уже установившейся структурой, которую Юлиан использует, вводя туда Бога Митру.

Митра - персидское слово, обозначающее одновременно и венец и имя бога, впервые упоминается Геродотом. Юлиан-гомерид изобрел же &lt-литуратурный&gt- термин - "Митра-Аполлон" (см. концовку его "Пира"), которого считал своим богом и отцом. Митра - солнечная ипостась Диониса, который в принципе является богом мрака. Гелиос, снова становится во главе имперского пантеона. Возрождаются элевсинские таинства, участие в которых столь же не рекомендовалось при Константине II-oм, как обед за столом господина Ж.-М. Ле Пена университетскому профессору.

После такого теологичекого переворота, совершённого Юлианом - Папой митраицизма - он, уже как imperator, ведет свои легионы в Персию.

Смерть Юлиана - неудавшийся случай для всего Запада обрести некогда, из-за диалектики утраченную экстатичность.

Здесь, в Европе, христианство представляет собой только тонкий слой, но в глубинах континента по-прежнему властвует Вотан. Поэтому в этой зоне действуют определенные постулаты религии вотанизма, главный из которых состоит в том, что Вотан совершенно не интересуется людьми.

Единственное, что делает Вотан - вдыхает в некоторых воинов, артистов, поэтов священную ярость, и потом оставляет их с этим даром на произвол злых духов. И как говорил один персидский пророк: если кто-то не удался, ну так что ж! Может, удастся в другой раз.

И мне кажется, что познавшие Восток божества существуют по точно такому же принципу Вотана, только они куда более субтильны. Они тоже вдыхают свою священную ярость в созидателей, в преступников, но, в отличие от Вотана, после этого они еще и следят за своими избранниками.

Когда Ницше говорит о том, что человек должен становиться лучше и злее, это и есть знак присутствия Диониса, который приближается к избранным людям, вдыхает в них свою священную ярость, но с персидской тонкостью, которая отсутствует в вотанизме. Эта способность соединить в себе и дионисийство - соглядатайство во мраке, и митраицизм, это желание установить власть Бога в этом мире не как абстрактную конструкцию, а как реальную субстанцию, существующую не только в литературе, но в повседневности, в политике, эта способность иметь два лица (как два лица Бога: так и Ницше говорит, о своих двух личинах, и, возможно, есть даже третье!) - есть проявления взрывоопасной мудрости.

Юлиан, ведомый Митрой, например, был таким политиком, который взрывал собой христианский Рим изнутри. И Божества, о которых я говорю, - это не умозрительные образы, которые можно лишь выгравировать на камне. Нет, Они существуют. И, благодаря текстам, написанным на "промежуточных языках" (как называл их Ямвлих, бывший для Юлиана тем же, чем Шопенгауэр для Ницше, т.е. не на языках богов, а на языках, которыми люди пользуются, чтобы говорить с богами, хотя сами боги - консерваторы и брезгуют изучать иностранные языки ), становятся доступны и нам. Установив, восстановив через греков хрупкую связь с древними языками и древней мудростью, например, через Гераклита - с Персией, можно получить доступ к наидревнейшим истокам контакта ночного и дневного взрывоопасного сверх-существа с человеком.

Античные боги реально существуют. Был такой знаменитый афинский скандалист, Еврипид, занимавшийся политикой, бизнесом, искусством, который только к 80 годам прочувствовал, что эти Божества существуют.

Он покинул свои родные Афины, приехал в варварскую Македонию, чтобы участвовать в мистериях и увидеть своими глазами Божество. Он лично расчленял жертвенных животных, бегал с менадами, объятый священным восторгом, по горному лесу, лично встречался с Богом - без этого бы Вакханки не были созданы!

А надо знать, что Еврипид для тысячелетней греческой цивилизации - это вдесятеро большее, чем Пушкин для России. Людей приглашали на празднества с наивысшими почестями только потому, что они знали пьесу Еврипида наизусть и могли иногда её прочесть. Такое знание было по тем временам аналогом вечной кредитной карты. И Еврипид, это умудренное политическое животное, реально встретил Бога. Лично. И действительно, когда изучаешь Еврипида, начиная с его первой комической пьесы до "Вакханок", видишь пропасть, разверзшуюся между "Вакханками" и всем остальным его творчеством. Вот так вакхическая мудрость снизошла на уже 80-летнего старца. Хорошо, что его телесность позволила ему принять Бога в такие годы.

Это же событие встречи с Богом произошло и с Ницше.

Он встретил самого Диониса и его спутницу, и он побеседовал с ними, и не единожды.

Дионис, которого встретил Ницше, это не какой-то его личный Дионис, которого видел только он и никто другой. Этого же Диониса до Ницше видели десятки литераторов, в том числе Еврипид, Архилох, Терпандр, Пиндар... А Дионис, которого Ницше встречает на берегу Сильвапланы, возможно был знаком и Эратосфену.

Любые "встречи с богом" сегодня объясняются вполне однозначно: глубинное расщепление психики, проецирование части (слабой) во вне себя, и встреча с ним в мире как с "реальностью".

И только смотря со стороны можно понять, что эти процессы находятся за гранью "объективной реальности", что никакого бога на самом деле нет, и человек общается просто сам с собой, хотя и может полностью верить в реальность своих иллюзий.

Взрыв происходит на душевном уровне, а тело молниеносно следует за душой. Происходит "ускорение" - не нудная дарвинистская эволюция, а взрыв. Разница между Мидасом и Ницше состоит в том, что Мидас попросил, чтобы бог вернул его в прежнее состояние, а Ницше нет.

К тому же Мидас пытается выведать божественные тайны нечестивым путем, шантажем и хитростью. Он приказывает подмешать вино в ручей, из которого пил Силен, захватывает в плен этого воспитателя Бога, а затем выменивает заложника на дар превращать все вещи в золото (Кстати, Силен всё же успевает сказать Мидасу страшные слова о том, что лучшее для него, как человека, то есть отпрыска презренного и однодневного рода, - не родиться вовсе, а второе - побыстрее умереть). Золото в Греции имело особую ценность, именно за ним греки отправлялись за моря и в Азию. Персия и Лидия были странами, откуда греки привозили золото. Это были сверхбогатые мистические территории, где находятся золотые копи: когда Ксенофон возвращается из похода бедняком, никто в Элладе не верит, что он не припрятал миллионов.

Даже между собой греки предпочитали расплачиваться на драхмами, а дариками - золотыми монетами с изображением царя Персии Дария. Греки из золота создавали выдающиеся произведения искусства, такие как статуя Зевса в Олимпии из золота и слоновой кости. И поэтому, если Мидас требует этот дар, то всё происходит не ради богатства - Мидас жаждет стать самым выдающимся скульптором. Ведь в Греции не было абстрактного искусства, абстрактного они не понимали и ничему абстрактному не доверяли, и правильно делали.

Прекрасным для греков было именно то, что похоже на природу, на живую натуру. Наивысший комплимент такому художнику как Зевскис состоял в том, что птицы слетаются на его натюрморт, чтобы склевать нарисованные фрукты.

Так вот, превращая своим прикосновением зверей в золотые статуи, Мидас становился величайшим художником, ибо эти золотые изваяния были совершенны как живые, как идеальные произведения искусства в золоте.

С точки зрения греков - варвар, но эллинизированный мифом - Мидас стал сверхскульптором. Но то же самое происходило и с продуктами, к которым прикасался Мидас, и которые превращались в золото. Мидас стал умирать с голоду. То есть, став сверхскульптором, Мидас уже не может не продолжать своего созидания, и поэтому он обращается к Богу, чтобы тот смилостивился, избавил его от дара, снова сделав его... человеком.

Другие, получившие божественный дар честнее, посредством, например, мистерий, так не поступают. Об этом пишет Еврипид в Вакханках, которые так шокировали Ницше. Всё должно происходить согласно Божьей воле.

Нужно подчиняться Богу реально, ежедневно, ежеминутно, а не молиться время от времени какому-нибудь идолу или грядущему Мессии - которого, замечу, можно и пропустить - в этом, кстати, мука, в коей бьётся (если перефразировать Ницше) весь современный мир: так называемое "еврейство" умело мстит - столько столетий изощрённости завистливого раба! - Вселенной, за то, что пару тысячелетий назад, возможно (а может и нет!?!) проворонили Мессию.

Вот суть учения Ницше: его Сверхчеловек - это определенная, ожидаемая Заратустрой стадия человека. Есть маленький человек (осколок человека), есть высший человек, собираемый в пещере Заратустры - матрице Вселенной, - и есть мистерия рождения Сверхчеловека, нечто застрочное, ожидаемое Заратустрой после знамения - льва со стаей голубей. Заратустра заговаривает о "детях своих", но мы не видим их. Мистерия происходящего скрыта от наших глаз.

Пути Диониса неисповедимы. Шопенгауэр, например, говорит о "республике гениев", и у Ницше тоже была такая же идея. Набоков, кстати, также чувствует эту потребность и создает своих странных, взрывающихся персонажей. Его Фальтер (нем. "ночная бабочка"), о котором я пишу в "Физиологии Сверхчеловека", - это набоковский пример взорвавшегося и умирающего Сверхчеловека. Фальтер - это Ницше, потому что даже внешность Фальтера описана Набоковым как очень близкая к Ницше перед потерей рассудка, перед окончательным овладением им Дионисом. Но потом, возможно, происходит еще что-то.

Существует определенный способ тренировки, при которой тренером выступает сам Бог, который в течение годов и десятилетий доводит подопечного до определенной стадии, при которой становится возможным длительное сверхчеловеческое существование. Однако примеров тому я привести не могу.

Бог сам решает, кто получит его дар. Дар, взятый самовольно, наверняка обернется ядом. Я могу только описывать в своих философских трудах, в своих литературных произведениях те процессы (в том числе и мои собственные), которые от других исследователей ускользают.

Каждое утро я пишу. И такой "тренировкой" можно довести себя до особой контролируемой экстатической ежеутренней жизни. Так некоторые делают зарядку. Каждое утро это происходит, с определенного момента до завтрака. Я обнаружил такой способ творчества у Эсхила, у Софокла.

Они переживали это именно так, и это им абсолютно не мешало вести их политическую жизнь, ведь человек - животное политическое. Каждое утро я общаюсь с Богом.

И всё, потом, после определенного момента я перехожу в другую, более обычную жизнь. Это не шизофрения, не что-то надуманное, наоборот, нечто совершенно нормальное - всё доселе созданное на планете произведено не троглодитами-"диалектиками", а такими как я.

Однажды, когда мне было 23 года, я начал делать научные открытия в области литературоведения, там, где университетские профессора не способны ничего разглядеть. А я могу. И мои открытия кажутся очевидными тем же печатающим меня профессорам. Кроме того, я занимаюсь различными восточными единоборствами, фехтованием, и это очень помогает видеть вс целостно. Когда ты научаешься видеть ауру, весь ореол энергии твоего противника, тебе легче вести с ним поединок. То же самое с текстами. Я их не читаю, я их вижу сразу целиком, вижу определенные пассажи внутри них, которые что-то излучают. Если текст не горяч и не холоден, а тёпл, то его и читать нечего. Вряд ли таким автором руководил какой-то бог. И так я изучаю тексты уже много лет. Всё происходит само собой.

Это дает возможность вести существование удава, который весь день проводит на ветвях, вдруг видит свою цель, делает бросок и вс дальше снова ждет. Так и у меня есть конкретная возможность, почти ничего не делая (я очень мало читаю... больше перечитываю, занимаюсь в своё удовольствие творчеством, спортом, деньгами), получать то, что происходит само собой.

В созидательном или научном процессе я почти не принимаю никакого участия.

И в этом заключается ответ на твой вопрос о моем отношении к воле к власти.

Для меня это не сознательная, настойчивая, упорная установка, свойственная героям Джека Лондона, а скорее способность получать то, что мне нужно, благодаря вмешательству Бога. Я, конечно, пробовал жить как герои Джека Лондона, доказывающие себе и другим свою волю к власти на всех уровнях и в любой ситуации. Но я понял, что можно достигать гораздо большего, живя без надрыва, тотально доверяя Богу.

Взорвусь ли я сам в том самом смысле, который описываю, я, конечно, не знаю.

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?