Независимый бостонский альманах

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ МИР

19-03-2015

Главы из книги доктора исторических наук Льва Самуиловича Клейна,

известного археолога и культуролога, которого мы уже ранее представляли.

Сейчас мы знакомим читателей с главами из его книги, которая частично была опубликована в журнале "Нева", но этих публикаций нет в сети.

Редактор

 

   

 

 image004image002

 Варяжская баталия.

 Преподавая в университете, я обзавелся учениками. Сначала создал при кафедре кружок школьников. Из школьников выросли студенты, которые увлекались моими темами и писали по ним курсовые работы. Мои студенты. Их становилось все больше. Заинтересовался я в числе прочего ролью варягов (норманнов) в становлении древнерусского государства. У меня создалось впечатление, что роль эта сильно преуменьшена. Работая над этой темой, организовал семинар из активных и способных студентов, увлекшихся наукой всерьез (ныне это профессора и доценты, доктора и кандидаты наук). Слухи о наших занятиях обеспокоили идеологическое начальство: тогда "норманнская теория" считалась чуть ли не фашизмом. Между тем хрущевская оттепель отошла в прошлое. На идеологическом небе взошла тусклая звезда Суслова. Мороз догматизма крепчал.

В конце 1965 г. на факультете была запланирована публичная дискуссия по варяжскому вопросу. Наш семинар обязали представить докладчиков - с тем чтобы мы подставились под удар. Против нас должен был выступить известный специалист по этой теме из Академии наук. Перед дискуссией он подошел ко мне и, держа меня за пуговицу, застенчиво сказал: "По-видимому, вы будете моим главным противником, но, надеюсь, вы понимаете, что не я буду вашим главным противником". О, да, мы это понимали. По слухам, подлинным "главным противником" уже были получены санкции на ликвидацию семинара и на мое увольнение, а за увольнением могли последовать и более жесткие меры. "Я постараюсь, - сказал наш оппонент, - выступать так, чтобы не навлечь на вас политических обвинений". - "От вас мы их и не ожидаем, - ответил я любезностью на любезность. - Но вы не беспокойтесь. Излагайте ваши научные взгляды без оглядки. За себя мы сами постоим".

Мы, конечно, подготовили фактические доказательства своей правоты, но еще при подготовке я предупредил учеников, что наши недруги могут отвести любые факты, обвинив нас в неправильной их интерпретации. Поэтому в своем выступлении я сделал главный упор на изменения в политической ориентации норманнистов и антинорманнистов: в расстановке сил они не раз менялись местами. Изменилась и ситуация в зарубежной науке - наши доморощенные блюстители догм этого не знали. Мой студент Глеб (он тогда возглавлял факультетское СНО) в своем выступлении напомнил аудитории популярную в учебниках цитату из Маркса о роли норманнов - конечно, мизерной. Это цитата из неопубликованной на русском языке работы Маркса, не вошедшей в собрание сочинений. Но ведь Маркс не в спецхране - и на английском читать можно!

Мы прочли. Цитату в общем приводят правильно, без искажений, - признал Глеб. - Но у Маркса перед ней стоят еще четыре слова, а именно: "Мне могут возразить, что... " Эти слова в учебниках отсекают, и смысл меняется на противоположный. Аудитория забурлила. Послышались возгласы: "Какой позор!" Вот тогда мы выложили и факты... Санкции остались нереализованными, а нас долго звали "декабристами" (дискуссия была в декабре).

По материалам наших выступлений мы сделали большую статью о роли варягов, авторами которой были обозначены совместно мои ученики и я, статья была опубликована в 1970 г. в сборнике под редакцией того самого специалиста, который был так любезен перед дискуссией. Не все противники проявляли такую порядочность.

Варяжская баталия еще аукнулась нам в 1974 г. Процитирую еще один документ - письмо, полученное Министерством и спущенное в университет.

В Управление внешних сношений

МВиССО СССР

Отдел капиталистических стран

тов. А.С. С-ву

Глубокоуважаемый А.С.!

Мне сообщили, будто сотрудник кафедры археологии исторического факультета Ленинградского университета Г.С.Лазарев просит о командировке для стажировки в Швецию. В связи с этим считаю своим долгом сообщить следующее.

Глеб С-ч Лазарев известен как сторонник пресловутой норманнской теории, самое существо которой противоречит марксизму-ленинизму, в частности, в вопросе о происхождении государства. Эта буржуазная теория давно разбита советской исторической наукой...

На кафедре археологии истфака Ленинградского университета норманнскую теорию возродили Лев С-ч Самойлов и его ученики Глеб С-ч Лазарев и Василий А-ч Белкин. Воспользовавшись тем, что там недавно сменилось руководство, группа Самойлов-Лазарев-Белкин целиком подчинила кафедру своему влиянию. Студенты ЛГУ открыто заявляют, что они - норманнисты. Эта группа умудряется проталкивать свои статьи в кое-какие сборники, рассчитывая на дурно пахнущую сенсацию, особенно за границей. В буржуазной печати они развили особую активность. В этом отношении особенно отличается Л. С. Самойлов. В № 1 за 1973 г. (в норвежском журнале) Самойлов, Лазарев, Белкин и некоторые другие выпускники кафедры археологии выступили с норманнистскими статьями, причем сомнительно, что эти статьи прошли соответствующее утверждение для печати Министерством.

Позиция группы Самойлов-Лазарев-Белкин представляется мне противоречащей марксизму-ленинизму, антипатриотической. Поездка любого из членов этой группы за границу, тем более - в гнездо зарубежного норманнизма - Швецию, послужит не на пользу, а во вред советской исторической науке. Она может лишь упрочить позиции зарубежных норманнистов, всегда тесно связанных с антисоветчиками.

Профессор Московского университета

(Дата)                                       (Подпись)

Содержание письма нас не поразило. В те годы поступало немало подобных анонимок. Но под письмом четко выступала подпись весьма солидного коллеги, автора учебников! Вот что было поразительно.

Письмо разбирали в парткоме. Созданная по "сигналу" комиссия из трех профессоров проверила обвинения и пришла к выводу, что они не подтверждаются. К ответу комиссии декан добавил следующие слова: "Мы с сожалением отмечаем, что некорректный выпад профессора А-на последовал тотчас за отрицательной рецензией ученых нашего университета на его книгу". С этим "сигналом" управились.

Из Ленинградского университета в Московский тотчас ушла эпиграмма, которая оканчивалась словами:

Не та, не та теперь эпоха!

Как про норманнов ни толкуй,

Врагам твоим не будет плохо –

На твой донос положат... крест.

Говорят, в московских аудиториях в те дни бедного профессора А-на встречали на классных досках большие кресты мелом (скорее всего, это питерский фольклор). Эпоха действительно была уже не та, но еще и не эта: Глеба в Швецию все-таки не послали.

 

Для меня лично фоном "варяжских дел" была новая беда, которая в те годы постигла моих родных. Мой брат, остававшийся в Белоруссии, неодобрительно отозвался о вводе наших войск в Чехословакию и о брежневском руководстве. Он был за это исключен из партии, уволен из вуза, лишен степени и звания и объявлен сионистом. Книги его исчезли с полок, имя было отовсюду вычеркнуто. По-видимому, дополнительным мотивом для гонений на брата была его дружба с известным белорусским писателем, творчество которого тогда считалось вредным. Через пять лет на заседании Белорусского ЦК во главе с П.М.Машеровым брата восстановили в партии и на работе, вернули степень и звание (сейчас он профессор тамошнего университета, позже эмигрировал в США).

 

  1. Музыкальная история. Мои научные занятия и подготовка к лекциям поглощали массу времени. Я очень много работал, много и "выдавал на-гора", часто печатался у нас и на Западе. Однажды в факультетских инстанциях даже рассматривалось курьезное дело: поступил "сигнал", что у Самойлова слишком много печатных работ. Разбирательство пресек ректор, который просто рассвирепел: он как раз сокрушался низкой производительностью ученого в университете.

Моим отдыхом была музыка. Я люблю и классику, но тогда особенно увлекался джазом и роком: сказывались пристрастия студенческих лет, когда я руководил самодеятельным ансамблем.

Будучи аспирантом, я курировал на факультете художественную самодеятельность, помогал ребятам и личным участием: аккомпанировал на рояле, пел, составлял сценарии капустников. Сочинил однажды шуточную новогоднюю песенку: "В лесу водилась елочка..." Бесхитростный сюжетец: елку притащили на факультет, и там пошла дискуссия: "Зачем она родилася? Куда она росла?" Елку передавали с кафедры на кафедру, и каждая какую-нибудь часть: хвою, ветки, корни: В конце осталась голая палка. Но завершающий куплет гласил:

И лишь одна из кафедр

Ту ель не взяла бы,

Поскольку принимаются

Туда одни ... —.

Тут на репетиции певец делал паузу и отбивал два щелчка по микрофону. Легко угадывалась рифма "дубы"...

Три кафедры приняли оскорбление на свой счет: две кафедры общественных наук и военная. Заседало партбюро факультета. Весь факультет уже знал текст. Постановили: песню исполнять без последнего куплета. Но без него ребята петь отказались. В конце концов со сцены исполнили одну мелодию без слов. Слова пел зал.

В зрелые годы я приобрел хорошую аппаратуру, и у меня было много записей. Вообще-то я жил довольно скромно — не имел ни дачи, ни машины, ни ковров, ни хрусталя. Только библиотека и фонотека (второе продал, когда остался без средств к существованию): мои западные коллеги, зная мою страсть, присылали и привозили пластинки. В середине 70-х из ФРГ была отправлена мне большая посылка - 11 пластинок "Битлз" и "Пинк Флойд". Посылка, разумеется, не дошла. Такие посылки доставлялись через Москву. Я стал дознаваться. На мои неоднократные домогательства после многих отписок пришел ответ о том, что посылка конфискована, так как содержала запрещенные для ввоза в СССР вложения.

Хоть в моих жалобах стоял домашний обратный адрес, ответ прибыл в Университет и притом на открытке - чтобы мною занялись на работе. Наивные чиновники! Они не знали, какая на факультете безалаберщина и неразбериха. Открытка прошла незамеченной. Я не угомонился и потребовал прислать мне, как по­ложено, акт о конфискации и номер записи об уничтожении пла­стинок, а кроме того - указать инструкцию, по которой "Битлз" и "Пинк Флойд" в СССР запрещены (они тогда уже вовсю ис­полнялись по нашему радио). Конечно, не прислали, поскольку таких бумаг и не существовало. Я понял, что мои "пласты" ушли на пополнение черного рынка.

Меня это взяло за живое. Обратился на Главпочтамт, узнал, сколько в среднем посылок с пластинками прибывало из-за рубежа, сколько пропадало (почти все), собрал товарищей по несчастью. Подсчитали - ахнули: доход расхитителей достигал многих тысяч в день. Я стал жаловаться - писал в московскую милицию, в прокуратуру, в Министерство связи и т. д. Отовсюду шли отписки: "Вам уже отвечено". "Пустое дело, - говорили друзья. - При таких доходах они всех вокруг держат на дотации". Стал направлять жалобы в партийные органы. И вдруг голоса "из-за бугра" сообщили: крупные аресты в Московской таможенной службе, и именно за связи с черным рынком пластинок. "Ох, и припомнят тебе эту историю, отомстят, - качали головами друзья, - и отомстят как раз те службы, которых ты лишил дотации" (тогда еще не говорили о мафии). Вот почему кое-кто из друзей воспринял мой арест как заключительный аккорд в этой "музыкальной истории". Не думаю, что они правы: ведь история была в 1975-1976 гг., а отзвук раздался лишь в 1981-м.

Но "музыкальная история" и впрямь получила продолжение, только иное. Все, чем я занимался, я старался осмыслить с позиций науки. Из размышлений о месте рок-музыки в перспективе истории культуры родилась книга "Гармонии эпох". Я написал ее по договоренности с одним издательством. Но в 1978 году на Дворцовой площади в Ленинграде произошли многотысячные беспорядки, вызванные отменой запланированного рок-фестиваля с участием американских звезд. Рок-музыку стали давить с новым усердием, и издательство испугалось.

Рукопись мне вернули. Но перед тем, видимо, кто-то ее скопировал. Так или иначе, она соскользнула в самиздат. А через год меня уже попросили представить оригинал в КГБ. Месяца два держали там рукопись, а потом улыбчивый молодой человек вернул ее, сказав, что у них весь отдел читал ее с увлечением, что никакой крамолы в ней нет, что как раз таких книг не хватает, отсюда и беспорядки, словом - я могу ее издавать. Но у меня что-то пропала охота. Так же у меня часто возникали проблемы с открытием pdf файлов.

Я знал, что "компетентные органы" очень интересуются моей персоной. Кого бы из коллег туда ни вызывали, о чем бы их ни расспрашивали, всегда задавались вопросы и обо мне (и коллеги меня при всем испуге все-таки извещали). Это было, конечно, лестно, но жить в такой обстановке становилось все более неуютно. Из выпускников факультета некоторых брали на работу в органы. Встретив как-то одного из них, потолстевшего, приобретшего лоск и осанку, я спросил: "Если можно, скажи, пожалуйста, что во мне так интересует ваше учреждение - мои связи с заграницей, мое общение со студентами, мой чересчур молодежный быт?" Он прищурился, подумал, стоит ли отвечать, и все же ответил: "Ни то, ни другое, ни третье. Вы сильно удивитесь, но интересует прежде всего ваша позиция в науке". - "Вот как! А разве у вас так детально разбираются в науках?" - "Ну, запрашиваем отзывы у солидных авторитетов". Я печально сказал: "Тогда мне не светит ничего хорошего. Кто для вас авторитет, я догадываюсь". Он улыбнулся: "Конечно".

 

Начальство очень беспокоила моя популярность на Западе. С языками у моего Начальника были традиционные для нашей номенклатуры нелады. Как-то после очередных слухов, что мое имя опять упоминалось в зарубежной печати, Начальник спросил: "Слушай, не мог бы ты сам переводить для меня все, что пишут о тебе на Западе? На всякий случай. Чтобы я был информирован и готов к любой проработке в инстанциях". С тех пор я аккуратно делал такие выписки. Вот уж подлинно "досье на самого себя". И ведь пригодилось не раз - в том числе и для этого очерка.

Театр абсурда. На исходе 1970-х годов я готовил сборник по итогам методологической конференции. Великолепную работу принес молодой автор с ужасно одиозной фамилией: его дядя был незадолго до того лишен гражданства и выслан из страны. Включить такую фамилию было немыслимо: все шарахались. А напечатать работу очень хотелось. С трудом уговорил автора вы­ступить под псевдонимом. Истинную фамилию знали очень немногие, в издательстве - никто. И вдруг тревога: готовый к печати сборник затребовали в Смольный. Взволнованная главред лично повезла пухлую рукопись. Я обреченно сидел и думал: пропал сборник, да и я заодно, кто-то донес. К вечеру главред вернулась выдохшаяся. Никакой крамолы не нашли. Пронесло.

Однако время таких безнаказанных "проказ" кончалось.

Под новый, 1980, год эфир взорвался сенсацией: советские войска вошли в Афганистан. Весть эта повергла меня в оцепенение. Ближайшие последствия этой грубой ошибки наших правителей были совершенно ясны: разрядка окончилась. С учениками я поделился мрачными ожиданиями: теперь расправа надо мною недалека. Надо резко ускорить темпы работ, чтобы завершить что успеем. Свою монографию, намеченную к изданию в Оксфорде, я отправил без последних глав (так она и вышла, но и то благо - вышла, когда я был уже в тюрьме). Главы эти доделывал, чтобы дослать, если успею (не успел).

Обстановка на факультете тоже была гнетущая. Как-то зазвал меня к себе в кабинет бессменный секретарь партбюро доцент Марков, усадил за столик и спрашивает: "Что ты можешь сказать о своем новом студенте К.?" - "Пока ничего особенного. Он же новый, я еще не успел его узнать. Во всяком случае, ничего плохого. А что?" - "Понимаешь, поступили сведения: участвует в тайных сборищах". Я ошарашенно спросил: "Что, организация? Или оргии? Пьют?" Спросил и осекся: Марков сам пил нещадно. Но он не обратил внимания. "Кабы пили! Хуже - стихи читают!"- "Запрещенные стихи?" - "Пока нет. Но сегодня Тютчева, а завтра - Гумилева и Бродского... Ты вот что, организуй ему на сессии пару двоек по разным предметам, и тихо избавимся".

Я смотрел на него во все глаза и, наконец, не выдержал: "Да вы что, очумели все?! Уму непостижимо! Объясни мне, что вами всеми движет?" Марков перегнулся через стол и, приблизив свое худое темное лицо с глубоко запавшими глазами вплотную ко мне, прохрипел: "Хочешь знать - что? Я скажу тебе: страх! Страх!!!" По крайней мере, откровенно. Страх заразителен, но я отказался участвовать в акции. А студент все равно исчез из университета.

Не хочу изображать черными красками всю нашу тогдашнюю жизнь. Были, конечно, и радостные переживания: с подъемом читались лекции, весело проходили студенческие капустники, шумные танцевальные вечера, с блеском (или без оного) защищались диссертации, выходили книги. Но за всем этим ощущался какой-то мрак, росла подспудная тревога.

Московский Академик был силен не только своим весом в науке, но и своими связями. Все говорили о его дружбе с завом отдела науки ЦК Трапезниковым. Тот никак не мог добиться избрания в академики: голосование-то тайное, вот и прокатывали каждый раз. Рассказывали, что только благодаря Московскому Академику, сколотившему группу поддержки, прошел хоть в членкоры. Позже мне рассказывали и другое: что именно звонок Трапезникова в Ленинград дал ход кампании по моему устранению. Так это или не так, проверить трудно.

Вообще чтобы возбудить уголовное дело, нужно какое-то ЧП или заявление. Тогда заводится дело: сначала - дознание (тут еще не следователи, а дознаватели и сыщики), затем - формальное следствие. Но и дознание нельзя завести ни с того, ни с сего. Так вот: первое, самое первое заявление на меня появилось, как я потом увидел в деле, 2 февраля 1981 г. А уже с конца предшествующего года, по моим впечатлениям, в университетской администрации знали, что я буду арестован.

С моим коллегой, заведующим соседней кафедрой, мы устроили на факультете публичный диспут о природе нашей науки. Я отстаивал одну позицию, он - другую. Диспут имел громкий успех. Вернувшись из командировки, начальник был испуган оглаской ("Я уже в троллейбусе услышал о диспуте на факультете!"). Кто позволил диспут в отсутствие начальства? Какие две позиции? Что за плюрализм! Мой коллега был вызван на ковер, а на ученом совете ему было указано, что зря он связался со мной. Коллега азартно возразил, что дружбой со мной гордится. Начальник, в общем-то, доброжелательно к нему настроенный, велел секретарю: "Не записывайте это в протокол". Мой коллега, человек обидчивый, побледнел и упрямо заявил: "Нет, я требую, чтобы мои слова были записаны в протокол". "Хорошо, - тихо и зловеще проговорил Начальник. - Они будут занесены в протокол, но очень скоро у вас появится возможность об этом пожалеть".

Один из студентов нашего факультета был привлечен к разбирательству по поводу каких-то листовок. Преподаватель нашей кафедры, мой ученик, сообщил об этой факультетской неприятности заведующему нашей кафедрой. "Ах, Вася, - сказал тот, - это еще цветочки по сравнению с теми неприятностями, которые ожидают наш коллектив". - "Факультет?" - спросил Василий. Зав запнулся и прошептал: "Ближе!"

А до первого заявления, по которому должно было начаться дознание в отношении меня, напоминаю, оставалось еще несколько месяцев.

Возле главного здания университета я встретил того улыбчивого молодого человека, которого когда-то очень интересовала рок-музыка. Прежде он всегда вежливо первым здоровался со мной, а тут холодно поглядел своими светлыми глазами куда-то поверх моей головы и с каменной физиономией прошествовал мимо. "Плохи мои дела", - подумал я.

А шел я на обсуждение моей обзорной статьи о состоянии нашей отрасли науки. Обсуждение проходило очень напряженно, лихорадочно. В статье содержался в числе прочего откровенный критический анализ концепции Московского Академика (наравне с анализом других концепций).

По теперешним меркам это была статья вполне в перестроечном духе, только дело-то было за пять лет до перестройки. Напечатать статью в СССР не представлялось возможным, и все же публикацию я считал своим долгом. Я наметил отослать статью (по накатанному официальному каналу) в международное издание - "Мировая археология" ("Уорлд Аркеолоджи"). Этот журнал как раз запланировал отвести два полных номера обзорным ста­тьям о состоянии данной науки в разных регионах мира. Я состоял в редколлегии, и было логично, чтобы я и позаботился об освещении нашего региона, т. е. территории СССР. Когда я отправил проспект статьи редактору, члену Королевского общества Т., он отозвался:

"Я верю, что работа об СССР будет лучшей и наиболее ценной из всех в этом издании... Уверен, что Ваш подход приведет к более тщательному пересмотру западных позиций среди тех, кто не настолько предвзято относится к марксизму, чтобы автоматически отвергать любые идеи, исходящие из вашей страны. Лично я нахожу Ваши идеи подлинным источником вдохновения для моей собственной работы..."

Текст написал в основном я сам, но советовался с учениками и планировал использовать некоторые их советы, указав, конечно, их соавторство. При обсуждении нам пеняли за критику советских авторитетов - в зарубежном издании! Указывали, что это непатриотично, близко к клевете на советскую действительность... Один за другим соавторы, люди семейные, обращались ко мне с просьбами убрать из статьи их фамилии. О сужении круга авторов планируемой статьи я регулярно сообщал за океан редактору, не понимавшему, в чем дело. Для меня, в нашем отечестве, резоны несостоявшихся соавторов звучали гораздо убедительнее, чем для редактора в его заокеанской дали. Заколебался и последний соавтор...

Неужели я останусь один? С текстом, который прошел все положенное тогда оформление - получил все отзывы, был выправлен и одобрен коллективом кафедры, Ученым советом, экспертной комиссией, Министерством и т. д. (чего это стоило!) - и, наконец, был готов к отправке.

Оставалось только поставить печать университета и написать отношение на Главпочтамт, когда я был арестован.

Перед этим уже месяц таскали на допросы моих знакомых, вымогали у них позорящие меня показания, "компромат". Спасением в эти трудные для меня дни была духовная поддержка друзей, коллег и учеников. С ними я советовался, как быть. Но оказалось, что не все они обладали крепкими нервами и не все были готовы к стрессовым ситуациям.

Вскоре меня постиг тяжелый и совершенно неожиданный удар: пришло по почте письмо от одного из самых близких учеников. Он объявлял мне о своем отречении, возмущался моими доселе скрытыми от него пороками и бурно изливал мне свое презрение. По почте. Хотя мог бы сказать обо всем мне прямо в глаза. Если неудобно, то вручить свою декларацию лично или оставить для меня на кафедре. Дело ясное: коль скоро я под следствием, можно было полагать, что почта моя просматривается. Так что письмо сочинялось не для меня. Скверное было письмо. Написанное эмоционально, оно выдавало нетрезвое состояние автора (видимо, он искал прибежище от стресса в алкоголе). Но, как я потом узнал, назавтра он повторил свое отречение устно, пусть и с похмелья, декану и парторгу.

Через несколько дней я столкнулся с автором письма в коридоре факультета. Чтобы подавить возникшую неловкость, я сухо известил его: "Твое письмо получил". "Вот и отлично, - задиристо ответил он, широко улыбнувшись, но одними губами, как оскалился. - Значит, можно избежать лишних объяснений. Отныне мы только сослуживцы". Я одеревенело прошел мимо...

Вдруг он громко окликнул меня по имени и отчеству. Подойдя ко мне, он внятно и отчетливо, как-то даже торжественно произнес ошеломляющие в этих условиях слова: "Забудьте все, что было в письме. Вы необходимы нашей науке и вы - неотъемлемая часть моей жизни. Сейчас самое главное - спасти вас, вытащить из этой беды". И уже другим тоном, вполне деловым: "Объясните, ради Бога, толком, в чем, собственно, вас обвиняют..."

Он и другие бросились по начальству, предпринимали какие-то хлопоты, искали влиятельных знакомых. Все было тщетно, и скоро я оказался в тюрьме.

То, что произошло после моего ареста, по тем временам почти невероятно. Но это факт. Двое из тех, кто планировался в соавторы (Глеб и Василий), взяли старый текст, где их фамилии стояли рядом с моей, и отнесли его и все документы в ректорат - заместителю проректора Владимирову, ведавшему отправкой рукописей за рубеж. Основной автор арестован, честно признали они, но есть еще два автора и они готовы отвечать за каждое слово статьи. Зампроректора все понимал. Он подумал и спросил: "Приговор есть?" Нет, приговора еще не было. "Значит, по закону человек еще не может считаться виновным. Только подозреваемым". Подпись и печать легли на документы, и статья ушла за рубеж. В той обстановке это был акт гражданского мужества. Всех троих - администратора и обоих ученых.

В Москве появление этой статьи вызвало бурную реакцию. Очевидец не так давно рассказал мне о сцене в одном из руководящих органов Академии наук в то время. Московский Академик, обращаясь к академическому начальству, возмущался тем, что из Ленинградского университета продолжают поступать за рубеж порочные статьи, дискредитирующие советскую науку. "Есть ли у Академии наук средства пресечь, наконец, эту деятельность?" - патетически вопрошал Академик. "У Академии, - с нажимом отвечал председательствующий, - таких средств нет". Несчастная Академия!

Продолжение следует

Комментарии
  • Юрий Кирпичев - 19.03.2015 в 21:43:
    Всего комментариев: 531
    Замечательная книга! Спасибо редактору за публикацию.
    Рейтинг комментария: Thumb up 4 Thumb down 0
  • xfinity - 25.03.2015 в 22:21:
    Всего комментариев: 3
    Лев Самуилович Клейн - один из немногих советских историков, не боявшихся сказать правду в самые сложные времена, выдающийся ученый и мужественный человек! Спасибо Показать продолжение
    Рейтинг комментария: Thumb up 2 Thumb down 0

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?