Прозрение

27-05-2022

 

  • Speer 1971р         
  •             Альберт Шпеер в 1971 году (66 лет)
  • Одним из членов «кабинета Дёница» был Альберт Шпеер - нацистский министр строительства и вооружений, «любимый архитектор Гитлера». Осужденный в Нюрнберге на 20 лет заключения и отбывший срок от звонка до звонка (в отличие от многих других высокопоставленных нацистов), Шпеер написал в берлинской тюрьме Шпандау свои знаменитые мемуары — Воспоминания («Третий рейх изнутри. Воспоминания рейхсминистра военной промышленности»).**********************

    «Теперь Вы, наверное, мемуары пишете?» — спросил один из первых американцев, которых я встретил в мае 1945 г. во Фленсбурге.

    С тех пор прошло 24 года, из которых 21 год я провел в тюремном одиночестве долгие годы. И вот мои мемуары готовы. Я стремился изобразить прошлое таким, каким я его видел. Кому-то оно покажется искаженным, кто-то найдет мою перспективу неправильной. Это может соответствовать действительности, а может и нет: я описал то, что я пережил так, как я это вижу сегодня. При этом я старался не уходить от прошлого. Моим намерением было не обходить молчанием ни слепоту, ни ужасы тех лет. Те, кто участвовал во всем этом, будут меня критиковать, но это неизбежно. Я хотел быть искренним.

    Эти воспоминания должны показать некоторые из тех предпосылок, которые почти неизбежно вели к катастрофам, сопровождавшим конец того времени, раскрыть последствия единоличной и бесконтрольной власти и охарактеризовать личность этого человека. На суде в Нюрнберге я сказал: «Если бы у Гитлера были друзья, я был бы его другом. Я обязан ему вдохновением и славой моей молодости так же, как позднее ужасом и виной».

    В образе Гитлера, каким он был по отношению ко мне и другим, можно уловить некоторые симпатичные черты. Возникнет также впечатление человека, во многих отношениях одаренного и самоотверженного. Но чем дольше я писал, тем больше я чувствовал, что речь шла при этом о поверхностных качествах.

    Потому что таким впечатлениям противостоит незабываемый урок: Нюрнбергский процесс. Я никогда не забуду один фотодокумент, изображающий еврейскую семью, идущую на смерть: мужчина со своей женой и своими детьми на пути к смерти. Он и сегодня стоит у меня перед глазами.

    В Нюрнберге меня приговорили к двадцати годам тюрьмы. Приговор военного трибунала, как бы несовершенно ни изображали историю, попытался сформулировать вину. Наказание, всегда мало пригодное для измерения исторической ответственности, положило конец моему гражданскому существованию. А та фотография лишила мою жизнь основы. Она оказалась долговечнее приговора.

    Альберт Шпеер, 11 января 1969 г.

     

     Главы из «Воспоминаний»

     

    Поздно вечером, 27 марта (1945 г.), я прибыл в Берлин. Здесь обнаружил, что положение изменилось.

    Дело в том, что Гитлер тем временем приказал передать группенфюреру СС Каммлеру, отвечавшему за ракетное оружие, также разработку и производство всех современных самолетов. Это не только вновь лишило меня компетенции в вопросах авиационного вооружения. Дав Каммлеру право использовать в своих целях сотрудников моего министерства, Гитлер создал просто навозможное положение как с точки зрения протокола, так и организации. Кроме того, он прямо приказал, чтобы Геринг и я завизировали приказ, отдававший нас в распоряжение Каммлера. Я без возражений поставил свою визу. Хотя был в бешенстве от такого унижения и чувствовал себя обиженным, я в этот день не присутствовал на оперативном совещании. Почти одновременно Позер сообщил мне, что Гитлер удалил Гудериана; правда, официально ему предоставили отпуск по состоянию здоровья, но каждый, знакомый с подводными течениями в ставке, знал, что он уже не вернется. С его уходом я потерял одного из немногих военных, окружавших Гитлера, не только поддерживавших, но и постоянно воодушевлявших меня.

     

    Поскольку я не произнес ни слова, а лишь в упор смотрел на него, он неожиданно снизил свои требования: «Если бы Вы поверили, что войну еще можно выиграть, если бы Вы, по крайней мере, поверили, тогда все было бы хорошо». Гитлер уже заметно перешел на почти просительный тон, и на мгновение я подумал, что он в своей слабости еще больше способен подчинять других своей воле, чем когда он принимал напыщенный вид.

    При других обстоятельствах я, наверное, тоже бы смягчился и уступил. Однако на этот раз мысль о его разрушительных планах оградила меня от его дара убеждать людей. Взволнованно и от того несколько повысив голос, я ответил ему: «Я не могу, при всем желании не могу. И, наконец, я не хочу уподобиться тем свиньям из Вашего окружения, которые говорят Вам, что верят в победу, не веря в нее».

    Гитлер не отреагировал. Какое-то время он неподвижно смотрел перед собой, а потом снова заговорил о том, что ему довелось пережить в «годы его борьбы» и вновь, как часто случалось в эти недели, вспомнил неожиданное спасение Фридриха Великого. «Нужно, — добавил он, — верить, что все изменится к лучшему. Надеетесь ли Вы еще на успешное продолжение войны или Ваша вера подорвана?» Гитлер еще раз снизил свое требование до формального, обязывающего меня заявления: «Если бы Вы, по крайней мере, могли поверить, что мы не проиграли! Вы же должны в это поверить!.. Тогда я уже был бы удовлетворен». Я не дал ему ответа.

    Наступила долгая мучительная пауза. Наконец, Гитлер рывком поднялся и заявил неожиданно опять недружелюбно и с прежней резкостью: «У Вас 24 часа времени! Можете обдумать Ваш ответ! Завтра Вы скажете мне, надеетесь ли Вы, что войну еще можно выиграть». Он отпустил меня, не подав мне руки.

    Как бы для иллюстрации того, что должно было произойти в Германии по воле Гитлера, я получил непосредственно после этой беседы телеграмму начальника транспортной службы, датированную 29 марта 1945 г.: «Цель состоит в создании «транспортной пустыни» в оставляемых нами областях... Недостаток материалов для проведения подрывных работ делает необходимым проявление изобретательности для использования всех возможностей с целью произвести разрушения трудноустранимого характера». Сюда относились, специально перечисленные в директиве, любые мосты, железнодорожные пути, централизационные посты, все технические сооружения на сортировочных станциях, депо, а также шлюзы и судоподъемники на всех наших маршрутах. Одновременно должны быть полностью уничтожены все локомотивы, пассажирские и товарные вагоны, все торговые суда и баржи. Затопив их, предполагалось создать мощные запруды на реках и каналах. Следовало использовать любые боеприпасы, прибегать к поджогу или подвергать важные детали механическому разрушению. Только специалист может определить, какая беда обрушилась бы на Германию, если бы был осуществлен этот тщательно разработанный приказ. Эта директива также показывала, с какой педантичностью претворяли в жизнь каждый общий приказ Гитлера.

    Оказавшись в своем маленьком временном жилище во флигеле министерства, я довольно устало повалился на постель, мысли мои были в беспорядке и я думал о том, как мне ответить на 24-часовой ультиматум Гитлера. Наконец, я поднялся и принялся формулировать письмо. Вначале я шарахался от попытки убедить Гитлера, пойти ему навстречу к неотвратимой реальности. Но затем я продолжал со всей резкой прямотой: «Ознакомившись с Вашим приказом о тотальных разрушениях (от 19 марта 1945 г.) и вскоре после этого с жестким приказом об эвакуации, я усмотрел в этом первые шаги к реализации этих намерений». В этом месте я дал ответ на его заданный в ультимативной форме вопрос: «Но я не могу более верить в успех нашего благого дела, если мы в эти решающие месяцы одновременно станем методично разрушать основы жизни нашего народа. Это такая большая несправедливость по отношению к нашему народу, что судьба больше не сможет быть благосклонной к нам... Поэтому я прошу Вас не совершать этот шаг, когда дело идет о самом народе. Если Вы сможете решиться на это в какой бы то ни было форме, мне вновь удалось бы обрести веру и мужество для того, чтобы продолжать работать с максимальной энергией. От нас уже не зависит, — отвечал я Гитлеру на его ультиматум, — какой будет наша судьба. Только провидение способно еще изменить наше будущее к лучшему. Наш вклад в это может состоять только в твердой позиции и непоколебимой вере в вечное будущее нашего народа».

    Я завершил свое письмо не принятой в таких личных посланиях фразой: «Хайль, мой фюрер». Мои последние слова были адресованы тому, кто оставался теперь уже единственной нашей надеждой: «Боже, храни Германию».

    Hitler Speer

          Награждение Шпеера

  • Я теперь ежедневно проводил оперативное совещание, к которому мой офицер связи в Генштабе доставлял самую свежую информацию. Это, между прочим, противоречило приказу Гитлера, запрещавшего давать информацию о военном положении невоенным службам. С большой точностью Позер каждый день сообщал, какой район будет занят противником в ближайшие 24 часа. Эти полные здравого смысла сообщения не имели ничего общего с туманными докладами на оперативном совещании, звучавшими в бункере Рейхсканцелярии. Там не говорили об эвакуации и отступлениях. Мне тогда казалось, что Генштаб, возглавляемый Кребсом, окончательно отказался от мысли давать Гитлеру объективную информацию и вместо этого как бы играл в войну. Когда вопреки оценке ситуации накануне вечером уже на следующее утро сдавались города и местности, Гитлер оставался совершенно спокойным. Теперь уже он не кричал на своих сотрудников, как всего несколько недель тому назад. Он выглядел усталым и отчаявшимся.Среди моих сотрудников, работавших в промышленности, в человеческом плане мне особенно близок был д-р Люшен, руководитель немецкой электропромышленности, член правления и руководитель отдела разработок концерна Сименса. Ему было семьдесят лет, я охотно прислушивался к его мнению, и он, хотя и считал, что для немецкого народа наступают тяжелые времена, несомневался в его возрождении.

    В начале февраля Люшен посетил меня в моей квартирке в доме, расположенном за моим министерством на Паризерплац. Он вынул из кармана листок и подал его мне со словами: «Знаете, какую фразу из „Майн Кампф“ Гитлера сейчас чаще всего цитируют на улице?» «Дипломатия должна заботиться о том, чтобы народ не героически погибал, а сохранял свою дееспособность. Любой ведущий к этому путь в таком случае целесообразен, не пойти им означает преступное пренебрежение своими обязанностями». Он нашел еще одну подходящую цитату, продолжал Люшен, и передал ее мне: «Государственный авторитет не может быть самоцелью, потому что в этом случае любая тирания на земле была бы неприкосновенной и священной. Если правительство использует свою власть на то, чтобы вести народ к гибели, в таком случае бунт каждого представителя такого народа не только правомерен, но и является его долгом».

    Люшен молча простился, оставив меня одного с листом бумаги. Я в смятении ходил по комнате. Гитлер сам высказал то, к чему я стремился в последние месяцы. Оставалось только сделать вывод: Гитлер, даже в соизмерении с его политической программой, сознательно предавал свой народ, который принес себя в жертву его целям и которому он был обязан всем; во всяком случае большим, чем я был обязан Гитлеру.

    Этой ночью я принял решение устранить Гитлера. Конечно, я недалеко продвинулся в осуществлении этого замысла и вся моя подготовка имела налет какой-то балаганности. Но одновременно она служит доказательством тому, каков был характер режима и как менялся характер его действующих лиц. Меня до сих пор пробирает дрожь при мысли, куда он меня завел, меня, предел мечтаний которого был — стать архитектором Гитлера. Мы по-прежнему сидели временами друг против друга, иногда просматривали старые строительные планы, и в то же время я соображал, как раздобыть токсичный газ, чтобы убрать человека, вопреки всем распрям все еще любившего меня и прощавшего мне больше, чем любому другому. Я годами жил в среде, где человеческая жизнь не значила ничего; казалось, что меня ничто не касается. Теперь я заметил, что эти уроки не прошли бесследно. Я не только увяз в дебрях обмана, интриг, подлости и готовности убивать, но сам стал частью этого противоестественного мира. Двенадцать лет я, в принципе, бездумно прожил среди убийц и вот теперь, когда режим агонизировал, я собирался получить именно у Гитлера благословение на убийство.

    Геринг издевался надо мной на Нюрнбергском процессе, называл меня вторым Брутом. Некоторые из подсудимых также упрекали меня: «Вы нарушили присягу, данную фюреру». Но эти ссылки на присягу не имели никакого веса и были ничем иным, как попыткой уйти от обязанности мыслить самостоятельно. А ведь никто и ничто иное, как сам Гитлер лишил их этого псевдоаргумента, как это он проделал со мной в феврале 1945 г.

    Во время прогулок в парке Рейхсканцелярии я заметил вентиляционную шахту бункера Гитлера. В небольшом кустарнике заподлицо с грунтом помещалось ее входное отверстие, слегка покрытое ржавчиной. Всасываемый воздух проходил через фильтр. Но, как и все фильтры, он был неэффективен против нашего токсического газа Табун.

    Так получилось, что я близко сошелся с руководителем нашего производства боеприпасов, Дитером Шталем. Ему пришлось давать объяснения в гестапо по поводу своих пораженческих высказываний и предстоящем конце войны. Он попросил моего содействия, чтобы избежать суда. Поскольку я хорошо знал бранденбургского гауляйтера Штюрца, дело удалось уладить. Примерно в середине февраля, через несколько дней после визита Люшена, я во время массированного авианалета оказался вместе со Шталем в одной кабине нашего берлинского бомбоубежища. Ситуация располагала к откровенности. Мы разговаривали в помещении с голыми бетонными стенами, стальной дверью и простыми стульями о положении дел в Рейхсканцелярии и о катастрофичности вырабатываемой там политики. Шталь внезапно вцепился мне в руку: «Все кончится ужасно, ужасно».

    Я осторожно спросил его о новом токсичном газе и может ли он достать его. Хотя вопрос был крайне необычным, Шталь с готовностью стал его обсуждать. Внезапно стала возникать пауза и я сказал: «Это единственное средство покончить с войной. Я попытаюсь пустить газ в бункер Рейхсканцелярии». Несмотря на доверительность наших отношений, я в первый момент сам испугался своей дерзости. Но он не был ни ошеломлен, ни взволнован, а спокойно и деловито пообещал в ближайшие дни поискать каналы, по которым можно было бы подобраться к газу.

    Через несколько дней Шталь сообщил мне, что он связался с начальником отдела боеприпасов в отделе артиллерийско-технического снабжения сухопутных войск, майором Сойкой. Может быть, удастся переделать для экспериментов с отравляющими веществами ружейные гранаты, производившиеся на заводе Шталя. Фактически, любому сотруднику среднего ранга, работавшему на заводе, где производились ОВ, токсичный газ «табун» был доступнее, чем министру вооружений или руководителю главного комитета по производству боеприпасов. Кроме того, в ходе наших бесед выяснилось, что «табун» приобретает свои свойства только в результате взрыва. Из-за этого его использование становилось невозможным, потому что взрыв разрушил бы тонкостенные воздухоотводы. Тем временем уже, кажется, наступил март. Я продолжал работать над осуществлением своего намерения, потому что оно казалось мне единственным средством, позволявшим убрать не только Гитлера, но и одновременно собравшихся ночью на беседу Бормана, Геббельса и Лея.

    Шталь считал, что он сможет раздобыть мне один из обычных газов. Со времен строительства Рейхсканцелярии я был знаком с главным техником Рейхсканцелярии Хеншелем. Я внушил ему, что воздушные фильтры слишком долго были в эксплуатации и нуждаются в замене, потому что Гитлер уже как-то даловался в моем присутствии на плохой воздух в бункере. Слишком быстро, быстрее, чем я мог действовать, Хеншель разобрал воздухоочистительную систему, так что помещения бункера остались без защиты.

    Но даже если бы мы уже достали газ, эти дни все равно ничего не принесли бы нам. Потому что когда я в это время под благовидным предлогом стал осматривать вентиляционную шахту, я обнаружил, что картина изменилась. На крышах всего комплекса находились вооруженные часовые-эсэсовцы, были установлены прожектора, а там, где только что на уровне земли располагалось отверстие шахты, было выстроено что-то вроде 3 — 4-метрового камина, закрывающего доступ к вентиляционному отверстию. В этот момент у меня возникло подозрение, что мой план раскрыт. Но на самом деле вмешался случай. Гитлер, который во время первой мировой войны на какое-то время ослеп, отравившись газом, распорядился построить этот камин, потому что токсичный газ тяжелее воздуха.

    В принципе, я почувствовал облегчение оттого, что мой план провалился. Еще три — четыре недели меня преследовал страх, что кто-нибудь раскроет наш заговор, при этом я вбил себе в голову, что по мне видно, что я затевал. Все же после 20 июля 1944 г. нужно было считаться с риском, что поплатится и семья, моя жена и прежде всего наши шестеро детей.

    Таким образом стал невозможен не только этот план сама идея покушения исчезла из моей головы так же быстро, как и появилась. С этого времени я видел свою задачу уже не в том, чтобы устранить Гитлера, а в том, чтобы срывать его разрушительные приказы. Это тоже принесло мне облегчение, потому что тут присутствовало все: привязанность, бунт, лояльность, возмущение. Независимо от всякого страха, я никогда бы не смог выступить против Гитлера с пистолетом в руке. Когда мы оставались наедине, его суггестивное воздействие на меня было до самого последнего дня слишком сильным.

    Полное смешение моих представлений выразилось в том, что я, несмотря на все понимание аморальности своего поведения, не мог подавить чувства сожаления по поводу неотвратимого конца и краха его существования, выстроенного на его мессианском сознании. По отношению к нему я теперь испытывал смесь отвращения, сочувствия и восхищения.

    Кроме того, я боялся. Когда в середине марта я снова решил предстать перед Гитлером с памятной запиской, вновь касавшейся запретной темы проигранной войны, я собирался передать ее вместе с сопроводительным письмом личного характера. Нервным почерком, зеленым карандашом, которым делал пометки только министр, начал я сочинять его. Случаю было угодно, чтобы я писал его на обороте листа бумаги, на котором моя секретарша выписала цитату из «Майн Кампф» для предназначенной для Гитлера большой записки. Я все еще хотел напомнить ему его собственный призыв к бунту в проигранной войне.

    «Я должен был написать прилагаемую записку, — начал я, — это мой долг рейхсминистра вооружений и военной промышленности по отношению к Вам и немецкому народу». Здесь я помедлил и перставил слова. При помощи этой поправки я поставил немецкий народ перед Гитлером и продолжал: «Я знаю, что это письмо не может не иметь тяжелых последствий для меня лично».

    На этом сохранившийся черновик обрывается. И в это предложение я внес изменения. Я все возложил на Гитлера. Изменение было незначительным: «… может повлечь тяжелые последствия для меня  лично».

    Чтобы побудить Гитлера вообще прочитать памятную записку, первые страницы как обычно начинались с отчета о добыче угля. Однако уже на второй странице военное производство стало последним в списке после отраслей, удовлетворяющих гражданские потребности: производство продуктов питания, снабжение населения, газ, электричество . Непосредственно за этим в записке говорилось, что «со всей уверенностью можно ожидать окончательный крах немецкой экономики» через два — четыре месяца, после этого «войну будет уже невозможно продолжать и военными средствами». Обращаясь лично к Гитлеру, я далее писал: «Никто не имеет права на позицию, согласно которой судьба немецкого народа зависела бы от его собственной судьбы». Благороднейшей обязанностью руководства в эти последние недели войны должна стать помощь народу там, где это только возможно". Я заключал записку словами: «У нас нет права производить разрушения, могущие затронуть основы жизни народа». До сих пор я противодействовал разрушительным планам Гитлера при помощи неискреннего оптимизма в духе официальной линии, говоря, что нельзя разрушать заводы, чтобы иметь возможность быстро восстановить производство после того, как будет отбит неприятель. Против такого аргумента Гитлер едва мог находить возражения. Теперь же, напроттив, я впервые объявил, что нужно сохранить основы народного хозяйства, даже «если вернуть его не представляется возможным… Никак не может быть смыслом военных действий на своей территории разрушение стольких мостов, что при ограниченных средствах послевоенного периода понадобились бы годы для восстановления этой транспортной сети… Ее разрушение означает лишение немецкого народа всех условий дальнейшего существования».

    На этот раз я опасался передать Гитлеру записку без предварительной подготовки. Он был непредсказуем и вполне можно было ожидать какого-нибудь срыва. Поэтому я дал разработку, содержащую 24 страницы, полковнику фон Белову, моему офицеру связи в ставке фюрера, поручив ему доложить в подходящий момент. Затем я обратился к Юлиусу Шаубу, личному адъютанту Гитлера, с просьбой испросить для меня у Гитлера по случаю моего предстоящего 40-летия его фотографию с дарственной надписью. Я был единственным из близких сотрудников Гитлера, за 12 лет ни разу не просившим об этом. Теперь, когда близилось к концу его господство и наше личное знакомство, я хотел дать ему понять, что, хотя я и оказываю ему сопротивление и в докладной записке совершенно открыто констатирую его крах, я тем не менее по-прежнему являюсь его поклонником и хотел бы получить в награду его фото с посвящением. Тем не менее я чувствовал себя неуверенно и принял меры, чтобы непосредственно после вручения записки стать недосягаемым для него. Той же самой ночью я намеревался вылететь в Кенигсберг, которому угрожала Советская Армия. Поводом служило обычное совещание с моими сотрудниками о предотвращении ненужных разрушений. Одновременно мне хотелось проститься с ним.

    Так я направился вечером 18 марта на оперативное совещание, чтобы сбыть с рук свою бумагу. С некоторых пор совещания проходили не в роскошном рабочем зале Гитлера, проект которого я сделал семь лет тому назад. Гитлер окончательно перенес оперативные совещания в маленький кабинет в подземный бункер. С меланхолической горечью он заметил мне: «Ах, видите, господин Шпеер, Ваша прекрасная архитектура не подходит больше даже для оперативных совещаний».

    Темой оперативного совещания 18 марта была оборона Саарской области, плотно окруженной армией Паттона. Как уже один раз, когда речь шла о русских марганцевых рудниках, Гитлер внезапно обратился ко мне, ища поддержки: «Скажите сами этим господам, что означает для Вас потеря саарского угля!» У меня спонтанно вырвалось: «Это бы только еще ускорило крах». Ошарашенно и смущенно мы уставились друг на друга. Для меня это было такой же неожиданностью, как и для Гитлера. После тягостного молчания Гитлер сменил тему.

    В тот же самый день главнокомандующий вооруженными силами запада фельдмаршал Кессельринг сообщил, что население крайне мешает отражению наступления американских войск. Учащаются случаи, когда оно не пускает собственные войска в деревни. Офицеров умоляют не разрушать поселки в ходе боевых действий. Во многих случаях войска уступали отчаянным требованиям. Ни минуты не подумав о последствиях, Гитлер обратился к Кейтелю с приказом составить приказ главнокомандующему вооруженными силами запада и гауляйтерам о принудительной эвакуации всего населения. Кейтель тут же старательно уселся за стол в углу, чтобы сформулировать приказ.

    Один из присутствовавших генералов стал убеждать Гитлера, что невозможно осуществить эвакуацию сотен тысяч. Ведь не было уже больше поездов, давно уже не работал транспорт. Гитлера это не тронуло. «Тогда пусть маршируют пешком!» — возразил он. Это тоже невозможно организовать, возразил генерал, для этого необходимо продовольствие, поток людей следует направить через малонаселенные местности, у населения также не было необходимой обуви. Он не закончил. На Гитлера это не произвело впечатления и он отвернулся.

    Кейтель набросал черновик приказа и зачитал его Гитлеру, который его одобрил. Он распорядился: "Присутствие населения в угрожаемой боевой зоне так же затруднительно для действующей армии, как и для самого населения. Поэтому фюрер приказывает следующее: к западу от Рейна и в Саарском Пфальце немедленно очистить от всего населения территории за районом боевых действий… Общее направление отхода — юго-восток и южнее линии Санкт — Вендель — Кайзерслаутерн — Людвигсхафен. Конкретное осуществление возлагается на группу войск 2 во взаимодействии с гауляйтерами. Гауляйтерам направляется аналогичная директива через начальника партийной канцелярии. Начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Кейтель, генерал-фельдмаршал.

    Никто не возразил, когда Гитлер в заключение сказал: «С населением мы больше не можем считаться». Вместе с офицером связи Бормана Цандером я покинул помещение; Цандер был в отчаянии: «Но так же нельзя! Это же приведет к катастрофе! Ничего не подготовлено!» Повинуясь порыву, я объявил, что не полечу в Кенигсберг и уже сегодня ночью выеду на запад.

    Гауляйтеры Флориан, Гофман и Шлесман собрались в гостинице «Блеберхоф» под Лангенбергом. Наперекор всем запретам Гитлера я на следующий день предпринял еще одну попытку уговорить их. Начался горячий спор с гауляйтером Дюссельдорфа Флорианом. Смысл его аргументов был таков: если война проиграна, то не из-за ошибок фюрера или партии, а по вине немецкого народа. После катастрофы такого рода в любом случае останутся в живых только убогие создания. В отличие от Флориана, Гофмана и Шлесмана в конечном счете удалось переубедить. Но приказы фюрера нужно исполнять, сказали они, и никто с них ответственность не снимет. Они не знали, что делать, тем более, что Борман тем временем довел до них новый приказ Гитлера, еще более ужесточавший директиву об уничтожении жизненных основ народа 3 «». Гитлер еще раз приказывал «очистить все области, которые мы в настоящее время не в состоянии удержать и которые предположительно будут оккупированы противником». Чтобы разом отвести все контраргументы, дальше шло: «Фюрер располагает достаточной информацией о том, с какими огромными трудностями связана реализация этого требования. Требование фюрера основано на очень точных, выверенных расчетах. Необходимость эвакуации не подлежит обсуждению».

    Эвакуировать в соответствии с приказом миллионы людей из областей к востоку от Рейна и Рурской области, из таких центров, как Мангейм и Франкфурт, можно было только в малонаселенные области, прежде всего, в Тюрингию или пойму Эльбы. В местность без санитарных сооружений, без жилья и продовольствия должен был хлынуть поток плохо одетых и голодных горожан. Голод, эпидемии и нищета были неизбежны.

    Собравшиеся гауляйтеры единодушно решили, что партия больше не в состоянии проводить в жизнь эти приказы. Только Флориан неожиданно для всех зачитал текст полного энтузиазма воззвания к партийным функционерам Дюссельдорфа, которое он хотел издать в виде плаката: «Все уцелевшие здания города при приближении врага следовало поджигать, всех жителей эвакуировать. Противник должен был войти в сожженный, безлюдный город» .

    Два других гауляйтера заколебались. Они согласились с моей трактовкой приказа фюрера, в соответствии с которым производство в Рурской области по-прежнему имеет важное оборонное значение, к тому же таким образом мы можем как раз непосредственно снабжать боеприпасами войска, ведущие бои за Рур. Разрушение электростанций, которое должно было начаться на следующий день, таким образом было отложено, действие приказа о разрушении парализовано.

    Я тут же посетил фельдмаршала Моделя в его ставке. Он проявил готовность по возможности вести бои вне промышленной зоны, свести таким образом разрушения к минимуму и не отдавать приказ о разрушении объектов промышленности . В остальном он обещал действовать в тесном контакте с д-ром Роландом и его сотрудниками.

    ******************

    В Гейдельберге в Баденско-вюртембергском штабе вооружений уже были готовы приказы гауляйтера Бадена, Вагнера, собиравшегося разрушить насосную станцию и газовый завод моего родного города, как и других городов Бадена. Для того, чтобы не допустить этого, мы нашли потрясающе простое решение: мы надлежащим образом оформили их, но опустили конверты в почтовый ящик города, который скоро должен был занять противник.

    Американцы уже взяли находившийся в двадцати километрах Мангейм и теперь медленно продвигались к Гейдельбергу. После ночного совещания с обербургомистром Гейдельберга д-ром Найнхаусом я попросил знакомого мне уже по Саару генерала СС хаусера сослужить последнюю службу моему родному городу, объявив его городом-госпиталем и сдав его без боя. В ранней предрассветной дымке я простился с родителями. В последние часы, что мы были вместе, они были невероятно спокойны и собраны, как и весь страдающий народ. Когда я отъезжал, они вдвоем стояли у дверей дома; отец еще раз подбежал к машине и, пожав мне в последний раз руку, не сказав ни слова, заглянул мне в глаза. Мы чувствовали, что больше не увидимся.

    В Вюрцбурге я посетил гауляйтера Хельмута, пригласившего меня к хорошему завтраку. Пока мы налегали на деревенскую колбасу и яйца, гауляйтер объявил, как если бы это совершенно само собой разумелось, что он во исполнение директивы Гитлера отдал приказ о разрушении швейнфуртских шарикоподшипниковых заводов; представители заводов и партийных инстанций уже ожидали его указаний в соседнем помещении. План был хорошо продуман: предполагалось поджечь закалочные ванны специальных станков, это, как показывал опыт авианалетов, превратит станки в негодный металлолом. Его сначала невозможно было убедить, что разрушения такого рода бессмысленны. Он спросил меня, когда же фюрер применит чудесное оружие, которое решил исход войны. У него есть информация, полученная через Бормана и Геббельса из ставки фюрера, согласно которой его вот-вот должны пустить в ход. Как уже было не раз, мне пришлось объяснить и ему, что чудесное оружие не существует. Я знал, что гауляйтер принадлежит к группе «разумных» и поэтому предложил ему не проводить в жизнь приказ Гитлера об уничтожении объектов. Я продолжал, что в свете такого положения бессмысленно, уничтожая промышленные объекты и мосты, лишать народ абсолютно необходимых основ жизни.

    Я упомянул о сосредоточении немецких войск к востоку от Швейнфурта, которые стягивались туда с целью нанести контрудар и вернуть центр нашей военной промышленности; при этом я даже не лгал, потому что высшее руководство действительно планировало вскоре начать контратаку. Старый надежный аргумент, что Гитлер не сможет продолжать свою войну без подшипников, наконец, возымел свое действие. Удалось ли убедить гауляйтера или нет, он не был готов принять на себя историческую вину, свести на нет все виды на победу, уничтожив швейнфуртские заводы.

    В довершение всего моя секретарша принесла мне инструкцию начальника общевойсковой разведки по осуществлению приказа Гитлера об уничтожении всех материальных ценностей. Она в точности следовала намерениям Гитлера и предписывала уничтожение всех средств связи не только вермахта, но и имперской почты, имперской железной дороги, имперского управления водных путей, полиции и районных электростанций. Посредством «подрывных работ, поджога или механического разрушения» должны были быть приведены в «состояние полной негодности» все центральные телефонные и телеграфные станции и усилители, а также коммутаторы кабелей дальней связи, мачты радиостанций, антенны, принимающие и передающие устройства. Даже временное восстановление связи в оккупированных противником областях должно было стать невозможным, потому что по этому приказу полному уничтожению подлежали склады запчастей, кабеля и проводов, но и схемы разводки кабеля и инструкции по эксплуатации приборов 6 «». Генерал Альбрехт Праун, впрочем, дал мне понять, что он своей властью смягчит эту радикальную директиву.

    Кроме того, я получил конфиденциальное сообщение, что вооружение будет вверено Зауру, но под началом Гиммлера, которого прочат в генерал-инспекторы военного производство 7 «». Оно, по крайней мере, указывало на то, что Гитлер хотел снять меня. Вскоре после этого мне позвонил Шауб, резко и отчужденно приказавший мне явиться вечером к Гитлеру.

    Я чувствовал себя неловко, когда меня вели в глубоко зарытый в землю кабинет Гитлера. Он был один, принял меня очень холодно, не подал мне руки, едва ответил на мое приветствие и тихо, но жестко тут же заговорил по существу дела: «Борман передал мне отчет о Вашем совещании с гауляйтерами Рурской области. Вы призывали их не выполнять мои приказы и объявили, что война проиграна. Вы ясно представляете себе, что за этим должно последовать?»

    Как если бы он вспомнил о чем-то далеком, пока он говорил, его резкий тон изменился, напряженность уменьшилась, и он, почти как нормальный человек добавил: «Если бы Вы не были моим архитектором, я бы принял меры, необходимые в данном случае». Частично из явного упрямства, частично от усталости я ответил скорее импульсивно, чем мужественно: «Примите меры, которые считаете нужными и не считайтесь с тем, кто я такой».

    Гитлер, по-видимому, растерялся, наступила небольшая пауза. Приветливо, но, как мне показалось, хорошо все рассчитав, он продолжал: «Вы переутомлены и больны. Поэтому я решил немедленно отправить Вас в отпуск. Другой человек будет руководить Вашим министерством в Ваше отсутствие». — «Нет, я здоров, — отвечал я решительно. — Я не пойду в отпуск. Если Вы больше не хотите, чтобы я был министром, отстраните меня от должности». В тот же миг я вспомнил, что Гитлер отклонил это решение уже год тому назад. Гитлер ответил решительно и безапелляционно: «Я не желаю увольнять Вас. Но я настаиваю, чтобы Вы немедленно ушли в отпуск по болезни». Я упорствовал: «Я не могу, оставаясь министром, нести ответственность, в то время как кто-то другой будет действовать от моего имени». И уже несколько примирительным тоном, почти умоляюще добавил: «Я не могу, мой фюрер». Это обращение прозвучало в первый раз, Гитлер не дрогнул: «У Вас нет другого выбора! Я не могу отстранить Вас!» И как будто тоже проявляя слабость, добавил: «Из соображений внутренней и внешней политики я не могу отказаться от Вас». Я, взбодрившись, ответил: «Я не могу уйти в отпуск. Пока я занимаю эту должность, я буду руководить министерством. Я не болен!»

    Последовала продолжительная пауза. Гитлер сел, я без приглашения сделал то же самое. Уже не так натянуто Гитлер продолжал: «Если Вы, Шпеер, убеждены, что война не проиграна, можете продолжать исполнять свои обязанности». Из моих памятных записок и, уж конечно, из отчета Бормана, ему был известен мой взгляд на положение дел и то, какие выводы я из этого сделал. Очевидно, он хотел, вырвав у меня это заветное слово, на все времена лишить меня возможности раскрывать другим глаза на истинное положение вещей. «Вы знаете, что я не могу быть в этом убежденным. Война проиграна», — ответил я честно, но не упрямо. Гитлер перешел к воспоминаниям, рассказал о тяжелых положениях, в которые он попадал в своей жизни, положения, когда, казалось, все было потеряно, но он все же выходил из них благодаря упорству, энергии и фанатизму. Бесконечно долго, как мне казалось, он предавался воспоминаниям о годах борьбы, в качестве примеров он приводил зиму 1941/42 г.г., грозящую катастрофу на транспорте, даже мои успехи в области вооружений. Я все это уже много раз слышал от него, знал эти монологи почти наизусть и, если бы он прервался, мог бы продолжить их почти слово в слово. Он почти не изменил голос, но, может быть, именно в ненавязчивом и все же завораживающем тоне и состояло его усмиряющее воздействие. Мною владело то же самое чувство, что и несколько лет тому назад в кафе, когда я не мог уйти от его гипнотического взгляда.

    Поскольку я не произнес ни слова, а лишь в упор смотрел на него, он неожиданно снизил свои требования: «Если бы Вы поверили, что войну еще можно выиграть, если бы Вы, по крайней мере, поверили, тогда все было бы хорошо». Гитлер уже заметно перешел на почти просительный тон, и на мгновение я подумал, что он в своей слабости еще больше способен подчинять других своей воле, чем когда он принимал напыщенный вид.

    При других обстоятельствах я, наверное, тоже бы смягчился и уступил. Однако на этот раз мысль о его разрушительных планах оградила меня от его дара убеждать людей. Взволнованно и от того несколько повысив голос, я ответил ему: «Я не могу, при всем желании не могу. И, наконец, я не хочу уподобиться тем свиньям из Вашего окружения, которые говорят Вам, что верят в победу, не веря в нее».

    Гитлер не отреагировал. Какое-то время он неподвижно смотрел перед собой, а потом снова заговорил о том, что ему довелось пережить в «годы его борьбы» и вновь, как часто случалось в эти недели, вспомнил неожиданное спасение Фридриха Великого. «Нужно, — добавил он, — верить, что все изменится к лучшему. Надеетесь ли Вы еще на успешное продолжение войны или Ваша вера подорвана?» Гитлер еще раз снизил свое требование до формального, обязывающего меня заявления: «Если бы Вы, по крайней мере, могли поверить, что мы не проиграли! Вы же должны в это поверить!.. Тогда я уже был бы удовлетворен». Я не дал ему ответа.

    Наступила долгая мучительная пауза. Наконец, Гитлер рывком поднялся и заявил неожиданно опять недружелюбно и с прежней резкостью: «У Вас 24 часа времени! Можете обдумать Ваш ответ! Завтра Вы скажете мне, надеетесь ли Вы, что войну еще можно выиграть». Он отпустил меня, не подав мне руки.

    Как бы для иллюстрации того, что должно было произойти в Германии по воле Гитлера, я получил непосредственно после этой беседы телеграмму начальника транспортной службы, датированную 29 марта 1945 г.: «Цель состоит в создании „транспортной пустыни“ в оставляемых нами областях… Недостаток материалов для проведения подрывных работ делает необходимым проявление изобретательности для использования всех возможностей с целью произвести разрушения трудноустранимого характера». Сюда относились, специально перечисленные в директиве, любые мосты, железнодорожные пути, централизационные посты, все технические сооружения на сортировочных станциях, депо, а также шлюзы и судоподъемники на всех наших маршрутах. Одновременно должны быть полностью уничтожены все локомотивы, пассажирские и товарные вагоны, все торговые суда и баржи. Затопив их, предполагалось создать мощные запруды на реках и каналах. Следовало использовать любые боеприпасы, прибегать к поджогу или подвергать важные детали механическому разрушению. Только специалист может определить, какая беда обрушилась бы на Германию, если бы был осуществлен этот тщательно разработанный приказ. Эта директива также показывала, с какой педантичностью претворяли в жизнь каждый общий приказ Гитлера.

    Оказавшись в своем маленьком временном жилище во флигеле министерства, я довольно устало повалился на постель, мысли мои были в беспорядке и я думал о том, как мне ответить на 24-часовой ультиматум Гитлера. Наконец, я поднялся и принялся формулировать письмо. Вначале я шарахался от попытки убедить Гитлера, пойти ему навстречу к неотвратимой реальности. Но затем я продолжал со всей резкой прямотой: «Ознакомившись с Вашим приказом о тотальных разрушениях (от 19 марта 1945 г.) и вскоре после этого с жестким приказом об эвакуации, я усмотрел в этом первые шаги к реализации этих намерений». В этом месте я дал ответ на его заданный в ультимативной форме вопрос: «Но я не могу более верить в успех нашего благого дела, если мы в эти решающие месяцы одновременно станем методично разрушать основы жизни нашего народа. Это такая большая несправедливость по отношению к нашему народу, что судьба больше не сможет быть благосклонной к нам… Поэтому я прошу Вас не совершать этот шаг, когда дело идет о самом народе. Если Вы сможете решиться на это в какой бы то ни было форме, мне вновь удалось бы обрести веру и мужество для того, чтобы продолжать работать с максимальной энергией. От нас уже не зависит, — отвечал я Гитлеру на его ультиматум, — какой будет наша судьба. Только провидение способно еще изменить наше будущее к лучшему. Наш вклад в это может состоять только в твердой позиции и непоколебимой вере в вечное будущее нашего народа».

    Я завершил свое письмо не принятой в таких личных посланиях фразой: «Хайль, мой фюрер». Мои последние слова были адресованы тому, кто оставался теперь уже единственной нашей надждой: «Боже, храни Германию» .

    Перечитав это письмо, я решил, что оно написано слабо. Может быть, Гитлер усмотрел в нем мятежный дух, который вынудил бы его принять ко мне меры. Потому что когда я попросил одну из его секретарш перепечатать это получившееся неразборчивым предназначенное ему лично и поэтому написанное от руки письмо на специальной пишущей машинке с крупным шрифтом, она вскоре позвонила мне: «Фюрер запретил мне принимать у Вас письма. Он хочет видеть Вас здесь и услышать Ваш ответ от Вас лично». Вскоре мне было приказано немедленно явиться к Гитлеру.

    Около полуночи я поехал по совершенно разрушенной Вльгельмштрассе с находившейся в нескольких сотнях метров Рейхсканцелярии, не зная, что мне делать — или что сказать. 24 часа прошли, а ответа просто не было. Я решил, что буду отвечать по обстоятельствам. Гитлер стоял передо мной, неуверенный в себе, почти робкий, и коротко спросил: «Ну?» Я на мгновение смешался, но затем, словно для того, чтобы что-нибудь сказать, не раздумывая и не вкладывая в это какого-либо смысла, изрек: «Мой фюрер, я безоговорочно с Вами».

    Гитлер ничего не ответил, но мой ответ растрогал его. Помедлив немного, он протянул мне руку, чего не сделал, приветствуя меня, его глаза, как это теперь случалось часто, наполнились слезами: «Тогда все хорошо», — сказал он. Было ясно видно, какое облегчение он почувствовал. Я тоже на мгновение был потрясен его неожиданно теплой реакцией. Мы вновь испытали что-то вроде прежнего чувства, связавшего нас. «Если я безоговорочно с Вами, — тут же заговорил я, чтобы воспользоваться ситуацией, — тогда Вы должны поручить осуществление Вашего приказа мне, а не гауляйтерам». Он поручил мне составить бумагу, которую он собирался немедленно подписать, но, когда мы начали ее обсуждать, он продолжал настаивать на разрушении промышленных объектов и мостов. Так я распрощался с ним. Уже был час ночи.

    В соседнем помещении в Рейхсканцелярии я сформулировал «Директиву по осуществлению» приказа Гитлера о тотальных разрушениях от 19 марта 1945 г. Чтобы избежать дискуссий, я сначала даже не предпринял попытки отменить его. Я задержался только на двух моментах: «Осуществление приказа возлагается исключительно на инстанции и органы, находящиеся в подчинении рейхсминистра вооружений и военного производства. Инструкции по осуществлению с моего согласия издает рейхсминистр вооружений и военной промышленности. Он имеет право давать специальные указания рейхскомиссарам по вопросам обороны».

    Таким образом, я снова оказался в обойме. Далее я добился от Гитлера формулировки, позволявшей, если речь шла о разрушении промышленных объектов, «достичь той же цели путем их парализации». Я, по-видимому, успокоил его, включив оговорку, что, по его указанию, буду отдавать приказ о полном разрушении наиболее важных заводов. Такое указание ни разу не поступило.

    Гитлер поставил подпись карандашом, почти без обсуждения, сделав несколько поправок дрожащей рукой. О том, что он оставался на высоте положения, свидетельствовала поправка в первой фразе этой бумаги. Я сформулировал ее как можно более обще и хотел только зафиксировать, что эти мероприятия по тотальному разрушению преследуют исключительно цель «не допустить усиления боеспособности противника» вследствие использования им мощностей наших объектов и предприятий. Устало сидя за столом для карт в помещении, где проводились оперативные совещания, он собственноручно ограничил это замечание промышленными объектами.

    Я думаю, Гитлеру было ясно, что теперь часть его намерений не будет осуществлена. В результате последовавшего за этим разговора мне удалось сойтись с ним на том, что «выжженная земля не имеет смысла для такого небольшого района, как Германия. Она может достигать своей цели лишь на больших пространствах, например, в России». Достигнутые по этому поводу соглашения я зафиксировал в протоколе.

    Как и в большинстве случаев, Гитлер двурушничал: в тот же самый вечер он приказал главнокомандующим «довести до фантастической активности борьбу с оживившимся противником. При этом в данный момент интересы населения не могут играть никакой роли».

    Уже через час я собрал всех имевшихся в моем распоряжении связных-мотоциклистов, автомобили, вестовых, задействовал типографию и телетайп, чтобы использовать свою вновь обретенную власть для того, чтобы остановить уже начавшиеся разрушения. Уже в четыре часа утра я рассылал свои инструкции по осуществлению приказа, даже не получив визу Гитлера, как это было условлено. Без стеснения я вернул законную силу всем своим директивам о сохранности промышленных объектов, электростанций, газовых заводов и насосных станций, а также предприятий пищевой промышленности, которые Гитлер объявил недействительными 19 марта. Для тотальных разрушений в промышленности я предусматривал специальные постановления, так и не последовавшие. Не получив от Гитлера полномочий, я тем не менее в тот же день распорядился, что, поскольку строительные отряды «Организации Тодт» «подвергаются опасности окружения противником», необходимо отправить от 10 до 12 эшелонов с продовольствием в районы, находящиеся в непосредственной близости от окруженной со всех сторон Рурской области. С генералом Винтером из оперативного штаба вермахта я договорился о директиве, имевшей целью остановить мероприятия по подрыву мостов, которому, однако, воспротивился Кейтель; с обергруппенфюрером СС Франком, в ведении которого находились склады обмундирования и продовольствия вермахта, я договорился о раздаче запасов гражданскому населению. Мальцахер, мой представитель в Чехословакии и Польше, должен был не допустить уничтожения мостов в Верхней Силезии.

    На следующий день я встретился в Ольденбурге с Зейсс-Инквартом, генеральным комиссаром Нидерландов. По пути туда я во время одной из остановок впервые потренировался в стрельбе из пистолета. Неожиданно для меня сразу после неизбежных вводных фраз Зейсс-Инкварт тут же согласился открыть путь противнику. Он не хотел разрушений в Голландии, хотел предотвратить планируемое Гитлером затопление больших площадей. В таком же согласии я расстался с гауляйтером Гамбурга Кауфманом, к которому я заехал на обратном пути из Ольденбурга.

    По возвращении 3 апреля я, кроме того, немедленно запретил подрыв шлюзов, плотин, запруд и мостов через каналы. На поступавшие все чаще срочные телеграммы с запросами о специальных приказах, касающихся уничтожения промышленных объектов, я неизменно отвечал распоряжением ограничиться парализацией их деятельности.

    Во всяком случае, принимая такие решения, я мог рассчитывать на поддержку. Мой политический представитель д-р Хупфауэр заключил союз с госсекретарями важнейших министерств для осуществления саботажа политики Гитлера. В его круг входил, кроме того, представитель Бормана Клопфер. Мы выбили у Бормана почву из-под ног, его приказы в известном смысле уходили в пустоту. На этом последнем этапе существования Третьего рейха он, возможно, управлял Гитлером, но вне бункера царили иные законы. Даже шеф службы безопасности СС Олендорф, находясь в плену, уверял меня, что ему регулярно докладывали о моих шагах, но он никогда не давал этим бумагам хода.

    И действительно, в апреле 1945 г. мне казалось, что я, сотрудничая с госсекретарями, мог сделать в своей области больше, чем Гитлер, Геббельс и Борман вместе взятые. Среди военных у меня сложились хорошие отношения с новым начальником Генерального штаба Кребсом, потому что он был из штаба Моделя; но и Йодль, Буле и Праун, под началом которого находились войска связи, проявляли все большее понимание сложившегося положения.

    Я сознавал, что если бы Гитлеру стали известны мои действия, на этот раз он уж обязательно сделал бы выводы. Я должен был исходить из того, что на этот раз он принял бы меры. В эти месяцы нечестной игры я следовал простому принципу: я держался как можно ближе к Гитлеру. Любое отдаление давало повод для подозрений, в то же время наоборот, только находясь в непосредственной близости, можно было вовремя понять, что находишься под подозрением и устранить его. Я не собирался совершать самоубийственные поступки, в ста километрах от Берлина находился простой охотничий домик, который в случае опасности послужил бы мне временным прибежищем, кроме того, Роланд был готов укрыть меня в одной из многочисленных охотничьих хижин князей Фюрстенбергов.

    На оперативных совещаниях в начале апреля Гитлер все еще вел речь об оперативных контрударах, об ударах в открытый фланг западного противника, взявшего Кассель и совершавшего большие дневные переходы по направлению к Айзенаху. Гитлер продолжал посылать свои дивизии то к одному населенному пункту, то к другому; это была кошмарная и чудовищная игра в войну, потому что когда я, например, в день своего возвращения из поездки на фронт увидел на карте маневры наших войск, я мог только констатировать, что в тех местах, где я только что побывал, их не было видно, а если я кого-то и видел, то лишь солдат без тяжелого оружия, вооруженных одними автоматами.

    На одном из последовавших за этим совещаний Гитлер вновь вернулся к своей идее флангового удара. Как можно суше я вставил: «Если все будет разрушено, для меня не будет никакого толку в возвращении этих областей. Я ничего не смогу там производить». Гитлер промолчал. «Так быстро я не смогу восстановить мосты». Гитлер, явно находясь в эйфории, ответил: «Успокойтесь, господин Шпеер, столько мостов, как я приказал, не разрушили». Также находясь в хорошем настроении, почти шутя, я ответил, что несколько курьезно радоваться невыполнению приказа. Неожиданно для меня Гитлер согласился ознакомиться с подготовленной мною директивой.

    Когда я показал проект Кейтелю, он на какое-то время вышел из себя: «Почему опять изменения?! У нас же есть директива о разрушениях. Не взрывая мосты, нельзя вести войну». Наконец он согласился с моим проектом с небольшими поправками, и Гитлер поставил свою подпись по тем, что сооружения транспорта и связи следует только «отключать», а мосты сохранять в целости до последней возможности. Я еще раз заставил Гитлера, за три недели до его кончины, подтвердить: «При проведении всех мероприятий по разрушению и эвакуации необходимо учитывать,… что после возвращения потерянных областей последние должны быть пригодны для возобновления немецкого производства». Он, однако, вычеркнул синим карандашом придаточное предложение, в котором говорилось о том, что разрушения следует оттягивать, даже если существует опасность, что «при быстром продвижении противника… неразрушенный мост окажется в руках противника».

    Начальник службы связи генерал Праун в тот же день отменил свое распоряжение от 27 марта 1945 г. и все приказы о произведении разрушений и даже дал негласное указание сохранить на складах запасы, поскольку после войны они могли понадобиться для восстановления связи. Отданный Гитлером приказ об уничтожении средств связи все равно не имел смысла, считал он, поскольку противник имел собственный кабель и радиостанции. Мне неизвестно, отменил ли начальник транспорта свою директиву о создании транспортной пустыни. Во всяком случае, Кейтель отказался положить новую директиву Гитлера в основу конкретных инструкций.

    Кейтель был прав, когда упрекнул меня в том, что новый приказ Гитлера от 7 апреля внес путаницу. Только за 19 дней между 18 марта и 7 апреля 1945 г. по этому вопросу было отдано 12 противоречащих друг другу приказов. Но хаос приказов помог уменьшить хаос в жизни.

    <------------------>

    По возвращении адъютант Гитлера произнес сакра­ментальную фразу: «Фюрер хочет поговорить с вами». За прошедшие двенадцать лет мне столько раз приходилось слышать эти слова, но сейчас, спускаясь по насчитывавшей пятьдесят ступенек лестнице, я думал только об одном: суждено ли мне сегодня выйти наружу целым и невредимым.

    Первым, кого я встретил в начале длинного коридора, был Борман, Я никак не ожидал от него такого вежливого и обходительного обращения и почувствовал себя чуть более уверенно. Ведь даже по выражению лиц Бормана и Шауба можно было безошибочно судить о настроении Гитлера. Он осторожно завел разговор на крайне интересующую его тему: «Когда вы будете беседовать с фюрером... нужно выяснить, остаемся ли мы в Берлине или улетаем в Берхтесгаден; ему уже давно пора перебраться в Южную Герма­нию и руководить Оттуда обороной рейха... Пока ещё это возможно... Я очень прошу вас уговорить его покинуть столицу».

    Из всех нынешних обитателей подземелья под рейхсканцелярией больше всего цеплялся за жизнь именно Борман, который еще три недели тому назад призывал партийных функционеров не падать духом, победить или погибнуть с честью. Я постарался уклониться от ответа, но должен признаться, что возликовал душой, ибо человек, который еще совсем недавно пытался погубить меня, те­перь умолял спасти его от смерти.

    Затем меня провели в бункер Гитлера. Теперь я уже вряд ли смог бы, как несколько недель тому назад, растро­гать его клятвой верности. По-моему, Гитлера уже ничего не волновало, и мне вновь показалось, что под его телесной оболочкой царит полная пустота. Он как бы выгорел внутри дотла. С каменным выражением лица, за которым могло скрываться  все, что угодно,  сухим, деловым тоном он спросил, как я оцениваю его деятельность. Я сразу догадался, что Гитлер далеко не случайно задал этот вопрос. Он уже подбирал себе замену, и я и поныне твердо уверен в том, что; окажись на месте Деница, которому вдруг выпала незавидная участь стать преемником Гитлера, Борман или Гиммлер, они бы действовали гораздо менее осмотрительно и проявили бы гораздо меньше мужества и самообладания. Я наилучшим образом охарактеризовал гросс-адмирала  (Деница) и приукрасил свой рассказ подробностями, которые, несом­ненно, должны были произвести на Гитлера сильное впе­чатление. Однако я не пытался подсказать ему решение, ибо это могло привести к прямо противоположному резуль­тату.                                                     :

    Неожиданно Гитлер спросил: «Как вы полагаете;. сто­ит ли мне и дальше оставаться здесь? Йодль сказал, что завтра еще можно успеть вылететь в Берхтесгаден». Я, не раздумывая, посоветовал ему остаться в Берлине. В Оберзальцберге, дескать, его уже ничего не ждет, поскольку с падением Берлина война так и так закончится. «Я полагаю, что уж лучше принять смерть в столице, до конца исполняя обязанности фюрера немецкого народа, чем там, где вы обычно проводили свои выходные дни».

    Я опять почув­ствовал к Гитлеру жалость. Я надеялся, что нашел хороший выход из создавшегося положения, но, как потом выясни­лось, мне следовало дать ему совет улететь в Оберзальцберг -— ведь тогда бы бои в Берлине закончились на неделю раньше.

    Я ожидал, что Гитлер, как обычно, призовет в конце беседы не терять веры в благополучный исход, но он вяло и довольно безразлично, как о чем-то само собой разуме­ющемся, внезапно заговорил о смерти: «Я уже давно при­нял решение остаться здесь. Мне просто хотелось услышать ваше мнение». Недрогнувшим голосом он продолжил: «Я не намерен продолжать борьбу. Слишком уж велика опас­ность попасть раненым в плен к русским. А я не желаю, чтобы враги глумились над моим телом. Я решил покон­чить с собой и распорядился сжечь мой труп. Фройлейн Браун хочет последовать моему примеру, а Блонди я перед этим застрелю. Поверьте, Шпеер, я с легкостью уйду из жизни. Один краткий миг — и я навсегда избавлюсь от бесконечных страданий». Было ощущение, что я разговари­ваю с покойником. Мне стало не по себе, ибо наступил финал трагедии.                                               ' ;

    В эти месяцы я иногда люто ненавидел Гитлера.

     

    Нюрнберг

    speer at nurenberg

    Альберт Шпеер на Нюрбергском процессе, в центре, подпирает голову рукой. Левее ниже - Вильгельм Фрик, протектор Богемии и Моравии. еще левее -  Артур Зейсс-Инкварт, руководитель Австрии, инициатор аншлюса

    Нас допрашивали по очереди, и нервы мои были на пределе. После оглашения моей фамилии я весь затрясся и быстро проглотил успокаивающую пилюлю, которую мне предусмотрительно вручил немецкий врач. В десяти шагах, за адвокатским столом, стоял Флекснер; слева на возвышении восседали члены Международного трибунала.

    Флекснер раскрыл свою толстую папку, и допрос на­чался. Я сразу же заявил: «Будь у Гитлера друзья, я, безус­ловно, был бы одним из них». Представитель обвинения никак не ожидал такого откровенного высказывания. На­чалось обсуждение бесчисленного множества почерпнутых из предъявленных документов подробностей; я не старался уйти от ответов или хоть как-то оправдать себя. Затем я произнес несколько фраз. Их смысл заключался в следую­щем: я полностью брал на себя вину за последствия всех выполненных мной приказов Гитлера. Я, правда, отстаивал ту точку зрения, что в любом государстве нижестоящие инстанции обязаны исполнять любые поступающие сверху приказания и одновременно отдавать себе отчет в их воз­можных последствиях; но даже если их угрозами принуди­ли к исполнению, это все равно не избавляет от ответствен­ности. Но гораздо важнее для меня было возложить на себя вину за все предпринятые Гитлером начиная с 1942 года акции, равно как и за все совершенные после этого, неважно, кем конкретно, преступления против человечества. «В сфере управления государством каждый отвечает за вверен­ный ему участок, — заявил я перед судом. — Однако при­надлежность к правящей элите предполагает также коллек­тивную ответственность. Я имею в виду сподвижников главы государства. Это в полной мере относится и к авторитарному режиму, и пусть никто из его руководителей не думает, что после такой страшной катастрофы ему уда­стся уйти от ответственности. Ведь если бы Германия вы­играла войну, ее лидеры с готовностью взяли бы на себя ответственность за все совершенные во время нее преступ­ные деяния... Я лично считаю это своим долгом еще и потому, что глава правительства сумел избежать ответствен­ности перед немецким народом и всем миром».

    В беседе с Зейсс-Инквартом я выразил эту мысль в еще более резкой форме: «Что, если бы ситуация вдруг изменилась и мы бы выиграли войну? Нетрудно представить себе, как бы каждый похвалялся своими заслугами и выпячивал свои достижения. Но только вот не вышло, и теперь вместо орденов, всяческих почестей и денежных вознаграждений приходится ждать смертного приговора».

    В эти дни Флекснер напрасно пытался убедить меня не брать на себя ответственность за все, происходившее вне стен моего министерства; по его словам, это могло кон­читься для меня очень печально. Но я, сделав такое откро­венное признание, испытал глубокое облегчение и лишь радовался тому, что смог избежать искушения и не прибег­нул к разного рода отговоркам, Теперь я с сознанием собственной правоты мог перейти к показаниям, касаю­щимся моей деятельности на заключительном этапе войны. Я предполагал, что рассказ о пока еще мало кому извест­ных намерениях Гитлера в случае поражения обречь на гибель немецкий народ позволит более легко расстаться с прошлым и воспрепятствует созданию мифа о «великом фюрере». Эти мои высказывания вызвали бурное негодова­ние Геринга и многих других обвиняемых.                         :

    Напротив, о подготавливаемом покушении на Гитлера я собирался упомянуть лишь вкратце и только для того, чтобы показать, насколько опасными казались мне его губительные намерения. «Я бы не хотел слишком вникать в подробности», — заявил я, стремясь направить допрос в нужное мне русло. Судьи тут же начали переговариваться между собой, а затем председатель Международного трибу­нала обратился ко мне со следующими словами: «А нам, напротив, было бы очень интересно узнать подробности. Объявляю о переносе судебного заседания на другой день».

    У меня не было никакого желания углубляться в эту исто­рию, ибо получалось, что я как бы хочу обелить себя. Поэтому я крайне неохотно пошел им навстречу и попро­сил адвоката не упоминать в своей речи эту часть моих показаний.

    В дальнейшем все шло по накатанной колее в полном соответствии с разработанной нами тактикой ответов на вопросы судей. Не желая слишком подчеркивать свои за­слуги на завершающем этапе войны, я счел нужным сделать следующую оговорку: «Я не слишком рисковал, когда пред­принял эти меры. С января 1945 года в Германии было совсем несложно противостоять официальной политике; любой мало-мальски разумный человек одобрял подобные действия. Даже многие из тех, кто давно примкнул к НСДАП, выполнили тогда свой долг перед народом. Со­вместными усилиями мы предотвратили выполнение без­умных приказов Гитлера».

    Флекснер с явным облегчением сложил листки в папку и занял место среди остальных адвокатов.

    Наступил черед выступать главному обвинителю от США и члену Верхов­ного суда этой страны — Джексону. Его появление ни­сколько не удивило меня, ибо накануне вечером в мою камеру буквально ворвался американский офицер и заявил, что Джексон твердо решил в моем случае также лично провести перекрестный допрос. В отличие от предыдущих дней он начал речь довольно спокойным голосом и старал­ся избегать резких выражений. Он еще раз зачитал выдержки из документов, свидетельствующих о моей персональ­ной ответственности за использование труда насильственно вывезенных с оккупированных территорий гражданских лиц, и неожиданно удостоил меня комплиментом: я, оказывает­ся, единственный, кто имел мужество открыто заявить Гитлеру, что война проиграна.

    Продолжавшийся девять месяцев процесс наложил на нас неизгладимый отпечаток. Даже Геринг, твердо намере­вавшийся непременно доказать свою правоту и отличав­шийся сначала довольно агрессивным поведением, резко осудил массовые убийства и заявил, что не понимает, зачем и кому это было нужно. Кейтель уверял, что предпочитает пойти на смерть, лишь бы не оказаться еще раз втянутым в такие страшные преступления. Франк подчеркивал, что из-за Гитлера вина легла на весь немецкий народ. Он призвал тех, кто продолжал упорствовать в своих заблужде­ниях, «не вставать на путь политического безумия, ибо он приведет к гибели». Его слова звучали чрезмерно экзальти­рованно, но, в сущности, соответствовали моим взглядам. Даже Штрейхер в своем последнем слове резко осудил «истребление евреев». Функ говорил о том, что при одной мысли о таких зверствах сгорает от стыда, Шахт указывал, что «душа его теперь не будет знать покоя», Заукель при­знавал, что «бесчеловечные действия, выявленные на этом процессе, поразили его в самое сердце», по мнению Папе­на, «силы зла оказались могущественнее, чем силы добра». Зейсс-Инкварт именовал совершенные нацистским режи­мом и при его прямом участии злодеяния не иначе как «ужасными эксцессами», Фриче призывал рассматривать «убийство пяти миллионов человек как предостережение будущим поколениям». И все они в той или иной степени отрицали свою вину.

    Таким образом, моя надежда в каком-то смысле сбы­лась: мы отвлекли внимание на себя и значительная доля вины — в юридическом толковании этого термина — легла на нас. Но эта злополучная эпоха не только дала наглядный пример таящихся в человеке неисчислимых мерзостей — именно теперь возник исторический фактор, позволяющий четко отличить этот кровавый диктаторский режим от всех его предшественников. Его значение ни в коем случае нельзя недооценивать. Как один из руководителей государ­ства, без малейших колебаний использовавшего всю свою техническую мощь против человечества, я на суде стремил­ся также постичь смысл происшедшего.

    В своем последнем слове я, в частности, сказал:

    «Это была первая диктатура индустриального государства в эпоху современной техники, она целиком и полностью господствовала над собственным народом.

    С помощью таких технических средств, как ра­дио и громкоговорители, у восьмидесяти миллионов людей было отнято самостоятельное мышление, они были подчи­нены воле одного человека. Телеграф, телефон и радио давали, например, возможность высшим инстанциям пере­давать свой приказы непосредственно низшим организаци­ям, где они ввиду их высокого авторитета беспрекословно выполнялись. Это приводило к тому, что многочисленные инстанции и штабы были соединены непосредственно с верховным руководством, от которого они получали ужас­ные приказы; следствием этого был надзор за каждым гражданином и строгое засекречивание преступных дей­ствий. Для постороннего этот государственный аппарат покажется неразберихой среди всех проводов телефонной станции, но так же, как и станция, этот аппарат управлялся единой волей.

    Прежние диктатуры нуждались в квалифицированных сотрудниках для низших организаций, в лицах, которые могли думать и действовать самостоятельно, Авторитарная система в период господства техники может отказаться от них, одни только средства связи позволяют механизировать деятельность низших звеньев управления государством. Как следствие этого возникает новый тип бессловесного испол­нителя приказов...

    Совершенные в эти годы чудовищные преступления объяснялись не только индивидуальными свойствами Гит­лера. Они приобрели такой масштаб еще и потому, что Гитлер широко использовал самые современные техничес­кие средства».

    Произнося последнее слово, я думал о возможных последствиях установления неограниченной диктатуры тех­нократов, широко применяющих новейшие научно-техни­ческие достижения и одновременно всецело зависящих от них:

    «Эта война окончилась самолетами-снарядами, само­летами, летающими со скоростью распространения звука, новыми видами подводных лодок и торпедами, которые сами находят свою цель, атомными бомбами и перспективами ужасной химической войны... Военная техника через пять-десять лет даст возможность проводить обстрел одно­го континента с другого при помощи ракет с абсолютной точностью попадания. Такая ракета, которая будет действо­вать силой расщепления атома и обслуживаться, может быть, всего десятью лицами, может уничтожить в Нью-Йорке в течение нескольких секунд миллион людей... Появилась возможность распространять в различных странах заразные болезни среди людей и животных и при помощи бактерий уничтожать урожаи...

    Как бывший министр высокоразвитой промышленно­сти вооружения, я считаю своим последним долгом зая­вить:

    "Новая мировая война закончится уничтожением чело­веческой культуры и цивилизации. Ничто не может задер­жать развитие техники и науки и помешать им завершить свое дело уничтожения людей, которое начато в таких страшных формах во время этой войны. Поэтому этот процесс должен способствовать тому, чтобы в будущем предотвратить опустошительные войны и заложить основы для мирного сожительства народов. Что значит моя собственная судьба после того, что случилось, и перед лицом такой великой цели!».*

    Я сознавал, что исход процесса не сулит мне ничего хорошего, и поэтому вполне искренне произнес после­днюю фразу. Я действительно приготовился к самому худ­шему и как бы подвел черту под своей прежней жизнью.

    Члены Международного трибунала для вынесения при­говора на неопределенный срок удалились на совещание. Ждать нам пришлось четыре долгие недели. Нервы мои были на пределе, и, чтобы хоть немного забыться после почти восьми месяцев душевных мук, я погрузился в чте­ние романа Диккенса «Повесть о двух городах», посвящен­ного эпохе Великой французской революции.

    * Цит.  по: Нюрнбергский процесс. М., 1961, т. 8, с. 299-301

    P.S.

    Напоминание. Ниже - фото тел соседей по скамье подсудимых - Вильгельма Фрика и Артура Зейсс-Инкварта. И дополнительно - Эрнста Кальтенбруннера (глава имперского управления безопасности - РСХА), единственного из приговоренных к повешению, не подавшего апелляцию о помиловании.

    wilhelm frick

    Вильгельм Фрик. Последнее слово с петлей на шее: 'Long live eternal Germany.'

    arthur seyss inquart2

    Reichskommissar of the Netherlands Arthur Seyss-Inquart

    'I hope that this execution is the last act of the tragedy of the Second World War and that the lesson taken from this world war will be that peace and understanding should exist between peoples. I believe in Germany.'

    ernst kaltenbrunner

    Эрнст Кальтебруннер:

    'I have loved my German people and my fatherland with a warm heart. I have done my duty by the laws of my people and I am sorry my people were led this time by men who were not soldiers and that crimes were committed of which I had no knowledge.'

    Материал подобрал и подготовил В. Лебедев

Комментарии
  • net - 27.05.2022 в 18:46:
    Всего комментариев: 416
    Тоже чувачок по загадочной причине ринулся в поход.Мог сидеть в полуудушенной Европе. Хотя...
    Рейтинг комментария: Thumb up 0 Thumb down 1
  • PP - 28.05.2022 в 02:46:
    Всего комментариев: 506
    Статья очень бы выиграла, если в заключении были бы добавлены похожие фото с русскими военными преступниками. Надеюсь, в недалеком будущем у автора появится такая Показать продолжение
    Рейтинг комментария: Thumb up 10 Thumb down 1
  • AnatRik - 28.05.2022 в 04:50:
    Всего комментариев: 327
    Очень актальный техт, спасибо. Жаль что Путин не ознакомился с ним перед войной
    Рейтинг комментария: Thumb up 4 Thumb down 0
  • someone - 28.05.2022 в 09:02:
    Всего комментариев: 433
    Вроде уже давно говорили какие-то авторы (Быков, Пионтковский, Фейгин?), что Путина с Гитлером можно лишь с большой натяжкой сравнивать. Гитлер жил идеей великой Показать продолжение
    Рейтинг комментария: Thumb up 10 Thumb down 0
  • Д.Ч. - 28.05.2022 в 20:34:
    Всего комментариев: 275
    Огромный кусок текста (много абзацев) в публикации повторен дважды, из-за чего она стала почти вдвое больше по объёму. Похоже, никто из комментаторов эту заметку не Показать продолжение
    Рейтинг комментария: Thumb up 1 Thumb down 0
  • redactor - 28.05.2022 в 22:46:
    Всего комментариев: 1247
    Почтенный ДЧ, не преувеличивайте. Если и есть, то малая часть. Приведите, плиз, повтор: первых два слова из повтора и последних.
    Рейтинг комментария: Thumb up 0 Thumb down 0
    • Д.Ч. - 28.05.2022 в 23:35:
      Всего комментариев: 275
      Повторный текст начинается с "В довершение всего моя секретарша принесла мне инструкцию..." и приклеен после "уничтожив швейнфуртские заводы"... Там много Показать продолжение
      Рейтинг комментария: Thumb up 2 Thumb down 0
      • redactor - 29.05.2022 в 00:49:
        Всего комментариев: 1247
        Да, пару абзацев повторялись. Благордаря вашей бдительности паразит ликвидирован. Спасибо.
        Рейтинг комментария: Thumb up 0 Thumb down 0
        • Д.Ч. - 29.05.2022 в 05:35:
          Всего комментариев: 275
          Сразу после первого идёт реплика Гитлера, которая прежде была в середине. В любом случае, народу понравилось, идёт активное обсуждение Украины.
          Рейтинг комментария: Thumb up 1 Thumb down 0
          • redactor - 29.05.2022 в 06:56:
            Всего комментариев: 1247
            Вы бы прислали текст с убранныи повтором, было бы проще заменить на исправленный. А то выходит некая шарада.А вообще-то повтор не так и страшен. Вот в песнях припевы Показать продолжение
            Рейтинг комментария: Thumb up 0 Thumb down 2
  • Меломан - 29.05.2022 в 12:28:
    Всего комментариев: 46
    Спасибо! Текст замечательный, очень поучительный. При всей моей лютой ненависти к Гитлеру и окружению, должен отметить интеллект Шпеера (Из Путинского окружения Показать продолжение
    Рейтинг комментария: Thumb up 0 Thumb down 2
  • Greg Tsar - 09.06.2022 в 07:13:
    Всего комментариев: 251
    5+.
    Рейтинг комментария: Thumb up 0 Thumb down 0

Добавить изображение