Независимый бостонский альманах

ОБРАЗ ЗЕМНОГО РАЯ У ДОСТОЕВСКОГО И ЧЕРНЫШЕВСКОГО

23-06-2003


Валерий СердюченкоОт автора:
С некоторых пор автор стал излюбленным персонажем канадской газеты "Русский экспресс" и др. бумажно-сетевых изданий. "ТАЛАНТЛИВЫЙ ПОДЛЕЦ ОПАСНЕЕ БЕСТАЛАННОГО" - вот лишь одно из названий одной из посвященных вашему покорному слуге статей. Причиной подобных комплиментов оказались выступления, содержащие в том или ином контексте слово "еврей". Искренне недоумевающий фигурант обратился за разъяснениями к читательской общественности. "Если меня называют антисемитом, то что такое сам антисемитизм? - задал автор веерный вопрос. Один из ответов стал для меня откровением и поучением: "Антисемитизм - это когда нееврей пишет о евреях" (Алексадр Бородин).

Зарекаюсь отныне и навсегда. Повергаю к стопам читателя "Лебедя" абсолютно вненациональный литературно-философский размышлизм, завершая им компендиум "Читая Достоевского".

-----#-----

Чернышевский и Достоевский занимают в русской литературе исключительное место по обилию в их наследии футурологических прогнозов и картин идеального будущего. Определение Горьким русского реализма как "критического" применимо к Достоевскому и Чернышевскому лишь с принципиальными оговорками. Если в русской литературе 19 века положительный идеал выносился за скобки изображаемой действительности и мыслился читателем "от обратного", то у Достоевского и Чернышевского он имплантирован в художественную ткань повествования. У Чернышевского это идеальные семейные союзы, мастерские и коммуны Веры Павловны, у Достоевского - его "зосимовские" персонажи, магически влияющие на окружающее.

Далее, Достоевскому и Чернышевскому принадлежат две наиболее значительные в русском 19 столетии художественно-литературные утопии - "Четвертый сон Ве-ры Павловны" и "Сон смешного человека". В этих утопиях писатели выразили свои представления об окончательном и завершенном человеческом абсолюте, о человечестве "после истории". Из их "Снов" явствует, насколько радикальной была уверенность Достоевского и Чернышевского в том, что "все действительное - неразумно" и что преобразование этого неразумного мира в мир должный, гармонический предполагает подобие антропологической революции. В обоих случаях перед нами картина некой коммунистической Икарии, хорового единства всех со всеми. Барьеры между людьми пр-одолены до такой степени, что растворены даже узы семьи и брака. В "Сне" Достоев-ского "дети были детьми всех, потому что все составляли общую семью", у Чернышевского о детях не упоминается вовсе. Чувство ревности в обоих случаях полностью атрофировано. У утопийцев Достоевского "не было ревности, и они не понимали даже, что это такое", у Чернышевского - свободная любовь, регулируемая исключительно взаимным духовно-физическим влечением. Болезни, старость, смерть на страницах утопии Достоевского упоминаются, но как психологически преодоленные: "Старики их умирали тихо, как бы засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми, благословляя их, улыбаясь им и сами напутствуемые их светлыми улыбками". В "Сне" Чернышевского вообще никто не болеет и не умирает; во всяком случае об этом ничего не говорится. (Говорится в утопических включениях его дневников, но также, как о чем-то преодоленном: "Болезнь и смерть, - те, верно, останутся, хотя слабее, чем теперь".

Следует вообще подчеркнуть, что в своих мечтаниях об идеальном будущем и Чернышевский, и Достоевский доходили до таких максималистских предположений, которые вообще не могли быть переданы в образной реалистической форме и остались поэтому за пределами их утопий. Например, у Чернышевского: "Когда-нибудь будут на свете только "люди". Ни женщин, ни мужчин /.../ не останется на свете. Тогда люди будут счастливы". Несколько иносказательнее, но в том же смысле у Достоевского: "Это будет /.../, когда человек переродится по законам природы окончательно в другую натуру, который не женится и не посягает".

Последняя часть утверждения Достоевского является точным воспроизведением пророчества Христа, как оно передано евангелистом Лукою. Но и мысль Чернышевского следует в данном случае проповедям Христа и апостола Павла о желательности безбрачия, причем в Евангелии от Матфея Христос одобряет даже добровольное самооскопление: "Не все вмещают слово сие, но кому дано; ибо есть скопцы, которые из чре-ва материнского родились так; и есть ско
пцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит". Еще более поразительно обнаруженное нами буквальное совпадение приведенной цитаты из Чернышевского с предсказанием Христа, содержащемся в апокрифическом Евангелии от Фомы: "Когда вы сделаете двоих одним /.../, и когда вы сделаете мужчину и женщину одним, чтобы мужчина не был мужчиной и женщина не была женщиной /.../, - тогда вы войдете в Царствие".

То есть в высшей точке своих утопических мечтаний и Достоевский, и Чернышевский доходили до гуманистического максимализма Христа: психофизическая разница между полами должна исчезнуть, и человечество станет андрогинным.

Интересно, однако, что в обеих утопиях упоминания о Христе и Боге полностью отсутствуют, причем у Достоевского это незнание подчеркивается: его икарийцы пантеистически поклоняются "природе, земле, морю, лесам" и друг другу. Христос появляется в другом утопическом тексте Достоевского - во вдохновенном монологе Версилова из "Подростка". Но возникает, как необязательный в том свершившемся земном рае, который нарисовался воображению Версилова.

Можно, таким образом, утверждать, что типологически оба "Сна" восходят к единому первоисточнику - эллинскому мифу о золотом веке человечества, осложненному более поздним библейским мифом об Эдеме. Ирина Паперно, произведя в книге "Н. Чернышевский - человек эпохи реализма" тщательное сопоставление тех геоботанических координат, куда Чернышевский поместил свою Икарию, приходит к выводу, что этим местом является первообиталище Адама и Евы: "Хотя местность и не названа, ее легко узнать из этого описания. Две реки - это Тигр и Евфрат, долина - библейский Эдем. А возвышенность, с которой Вера Павловна и "царица" осматривают окрестности - это гора Синай, где Моисей получил скрижали с десятью заповедями".

Но между икариями Чернышевского и Достоевского есть и различия. Утопийцы Чернышевского неутомимо совершенствуют окружающую природу и свой быт, трудятся на сельхозработах, их досуг творчески насыщен и интеллектуально активен. Обитатели же утопии Достоевского проводят жизнь в метампсихической неге: "Для пищи и для одежды они трудились немного и лишь слегка /.../. Они блуждали по своим прекрас-ным рощам и лесам, они пели свои прекрасные песни, они питались легкою пищею, плодами своих деревьев, медом лесов своих и молоком их любивших животных". То есть перед нами состояние некоторой любовно-эйфорической нирваны, напоминающей психологическое состояние первых трех тысяч обращенных после вознесения Христа.

Подобные же восторженно-экзальтированные состояния посещали временами и Чернышевского: "Это восторг, который является у меня при будущем социальном порядке, при будущем социальном равенстве и радостной жизни людей, сильный, никогда не ослабевающий восторг, это равно не волнующее сияние солнца. Это не знойный июльский день в Саратове, это сладостная волна Хиоса". Приведенный отрывок позволяет утверждать уникальную двуполюсность личности Чернышевского, психологически точно диагностированную Ириной Паперно: "Глубокий идеализм истового материалиста, жертвенное рвение этого "разумного эгоиста", православные чувствования этого законченного атеиста" - что касается последних, то преклонение Чернышевского перед личностью Христа временами едва ли не превышало преклонение Достоевского: "Я должен сказать, что я решительно христианин, если под этим должно понимать верование в божественное достоинство Иисуса Христа, т. е., как это веруют православные, в то, что он был и пострадал, и воскрес, и творил чудеса, во все это я верю". Ряд других дневниковых записей Чернышевского свидетельствует о его напряженном и драматическом диалоге с идеалами христианства:

"Весьма мне жаль было бы расстаться с Иисусом Христом, который так благ, так мил душе своею личностью благою и так вливает в душу мир, когда подумаю о нем";

"Бог, который может освободить человека от физических нужд, должен был раньше сделать это, а не проповедовать нравственность и любовь, не давши средств освобождения от того, что делает возможным освободиться от порока, невежества, преступления и эгоизма" .

Последняя фраза принадлежит уже тому Чернышевскому, которого Ирина Паперно определяет как "истового материалиста", "разумного эгоиста" и "законченного атеиста". Поэзия умозрительного будущего не скрывала от Чернышевского прозы настоящего. В оценке добров

ольного перехода человечества в коммунистическое состояние он был реалистом до мозга костей. Его реализм питался отрицательным опытом многих великих идеалистов, начиная с Христа, пытавшихся переделать мир словом Нагорной проповеди. В результате футурология Чернышевского, равно как и его антропология, предстает более заземленной, прагматичной, нежели экстатические проро-чества Достоевского. Она предписывает человечеству только те цели, которые оно, с точки зрения Чернышевского, способно реально осуществить. Естественно, что к гиперморалистическим конструкциям Достоевского он испытывал здоровое недоверие "истового материалиста", определяя свои возражения, как"различия между фантастическими мечтами и истинным устремлением человеческой натуры, между потребностями, удовлетворения которых действительно требует ум и сердце человека, и воздушными замками, в которых человек не захотел бы жить, потому что в них нашел бы только пустоту, голод и холод".

На это Достоевский мог бы возразить, что его идеальная личность тем и идеальна, что голод и холод ее абсолютно не стесняют, а потребность в материальном комфорте стала для нее забытым атавизмом. В "Сне Веры Павловны" и "Сне смешного человека" равно воспроизведены картины будущего всемирного братства, но будущее Чернышевского проникнуто, если можно так выразиться, машинерией быта, оно материально и гедонично, в то время, как будущее Достоевского - "хиос" нирванической самодостаточной любви.

Чернышеский как бы приплюсовывает к "коммунизму" Достоевского материально-экономическую элладу. Достоевский же доказывает, что "это главное, но не самое главное", а, может быть, и десятистепенное, потому что превращение человека в Человека должно выразиться в его полном самоосвобождении от земных потребностей жизни. "Новые люди" Достоевского - князь Мышкин, Макар Долгорукий, Алеша Карамазов, Зосима, брат Зосимы Маркел - генетически лишены каких-либо желаний, кроме желания любить, их индивидуальность полностью растворена во внерациональном альтруизме. "В идее сила", "главное духовное благо", "надобно мысль разрешить" - все это полемически нацеливалось Достоевским на материально-экономический коммунизм "по Чернышевскому". Создавая со своими единомышленниками из журналов "Время" и "Эпоха" программу обновления России, Достоевский и в ней игнорировал вопрос о земле, как главный вопрос русской жизни, "попросту не замечая в русской действительности того, что составляло ее суть: стремления мужика получить землю" (М. Гус, "Идеи и образы Ф. Достоевского")

Действительно, если народ был для Чернышевского и Л. Толстого мужицким демосом, одержимым мыслью о земле и хлебе, то тот же народ представал в почвенническом учении Достоевского носителем некоей духовной идеи, где не было места желанию земной сытости. В то время, как Чернышевский прямо ставил нравственное исцеление общества в зависимость от его материального процветания, "почвенники" основным средством такого исцеления считали духовно-религиозное просвещение. "Один только есть цемент, одна связь, одна почва, на которой все сойдется и примирится, - это всеобщее духовное примирение, начало которому лежит во всеобщем образовании" (подчеркнуто Достоевским - В.С.). "Мир управляется идеализмом, - вторил Достоевскому Н. Страхов. - Идеализм есть величайшая сила, какая существует в человеческой жизни... В этой силе заключается самое могущественное средство исцеления и возрождения. Как прежде, так и ныне исцелить мир нельзя ни хлебом, ни порохом, и ничем другим, кроме благой вести".

Итак, если в плане личном Достоевский призывал человека, последовательно преодолев биологизм Федора Карамазова и рационалистический морализм Ивана Карамазова, погрузиться во всепрощающую нравственно-писхологическую нирвану Алеши Карамазова, то в плане социальном он призывал заменить требование материального равенства на равенство духовное, на "соборность" и доказывал, что по ее достижении исчезнут, а, точнее, попросту перестанут восприниматься все общественно-экономические несправедливости жизни. "Представьте себе, что в будущем обществе есть Кеплер, Кант и Шекспир; они работают великую работу для всех, и все чтут их. Но некогда Шекспиру отрываться от работы, убирать около себя, вычищать комнату, выносить ненужное. И поверьте, непременно к нему придет другой гражданин, своей волей придет и будет у Шекспира выносить ненужное. Что же, он будет унижен, раб?.. Отнюдь нет. "Именно сознаваясь в том, что ты, Шекспир, выше меня своим гением и придя к тебе служить, я именно этим сознанием моим и доказал, что по нравственному достоинству человеческому я не ниже тебя нисколько, как человек, тебе равен". Да и не скажет он этого тогда, уже по одному тому, что и вопросов таких не возникнет вовсе. Ибо все будут воистину новые люди."

Итак, революция необходима, но она должна совершаться не на площадях, а в душах людей. Человек должен придти к социальной гармонии не через переделку общества, но через переделку самого себя. Переход людей в новое социальное качество должен быть индивидуальным, а, главное, добровольным.

Достоевский против всякого насилия над личностью. Но он в то же время за самое полное ее обновление. Критикуя Чернышевского и его социалистических единомышленников за то, что они нивелируют личность, Достоевский в других местах критикует их за то, что они, призывая менять природу общества, ничего не говорят о необходимости менять природу человека. Но даже то высказывание, на которое при этом чаще всего ссылаются ("Ясно и понятно до очевидности, что зло таится в человеке глубже, чем предполагают лекаря-социалисты..."), говорит лишь о том, что, по Достоевскому, человеческую натуру не преобразовать за счет одних только социальных преобразований. После чего несколькими строками ниже выражается уверенность в том, что человеческая натура может и должна измениться - в тех самых "братьев", о которых говорит старец Зосима. Идея становления человеческой личности, ее превращения в высший гуманистический тип выражается Достоевским не только публицистически, но и художественно, с той только особенностью, что это становление предстает не как процесс внутри отдельного характера, но сами эти характеры воплощают различные инстанции этого поступательного процесса (Федор Карамазов - Дмитрий Карамазов - Иван Карамазов - Алеша Карамазов). Правильный вывод заключается, следовательно, не в том, что человеческую личность нельзя изменить, а в том, что она слишком сложна, чтобы измениться под воздействием одних только социальных мер, социального переустройства жизни.

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?