Независимый бостонский альманах

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ?

08-05-2009

"Нина!

Поскольку ты категорически отказалась остаться со мной здесь на западе, мне остаётся только одно - сделать это самому. Прости меня за все то, что я причинил тебе и детям своим уходом. Но я больше не в силах жить в условиях постоянных творческих унижений и ограничений. Я считаю себя достойным не меньше, чем Рихтер или Кремер иметь право свободного выезда. Если же в этом отказывают, у меня нет другого выхода. И двухнедельные подачки выклянчивать я устал.

Я знаю, что в моем возрасте и с моими болезнями моя новая жизнь не продлится долго, и все же решаюсь на этот шаг.

Поцелуй детей. Они взрослые и наверное смогут если не простить, то понять меня. Я вас всех люблю, и вы всегда будете в моем сердце.

Прощай и прости. Кирилл."

Это письмо Нина Леонидовна Кондрашина получила в номере амстердамского отеля "Окура", проснувшись и ожидая, когда муж - дирижер Кирилл Петрович Кондрашин, вернется с прогулки, и они вместе пойдут завтракать.

Кирилл КондрашинКак после выяснилось, Кондрашин пришёл в полицейский участок и написал заявление о своём желании остаться в Голландии, где ему гарантируется работа, что могут подтвердить представители Концертгебау, куда он приглашался в течение одиннадцати лет, в статусе, отличающем его от обычного дирижёра-гастролёра.

Представители Концертгебау были вызваны в полицию, увидели Кондрашина в камере за решёткой, как было положено в таких случаях во избежании эксцессов; поговорили с ним, передали письмо от жены, с которой он не захотел увидеться, взяли от него ещё одно, теперь ответное письмо к жене, приехали к ней в отель, не умея скрыть удивления. Да, они понимали преимущества открытого общества перед закрытым, ценили свои права и сочувствовали тем, кто их не имеет, были информированы о положении в странах, так называемого, социалистического лагеря куда лучше тех, кто там жил, и само по себе решение Кондрашина остаться на Западе воспринималось ими как вполне понятное. Но вот только форма, в которую он свой поступок облёк... Провести целую ночь в полицейском участке, в камере за решёткой - странно как-то добровольно на такое себя обречь. Ведь он же не матрос, отставший от команды, не переметнувшийся агент - у него всё-таки имя было, репутация, даже слава. Сказал бы - ему бы помогли, всё бы устроили, прилично, цивилизованно...

Был декабрь 1978 года. И если на Западе недоумевать могли лишь по поводу формы поведения известного дирижёра, у нас в стране, где ещё никакими послаблениями и не пахло, потряс сам факт. Отъезды ещё не сделались повальными, в каждом случае обсуждались, осуждались безоговорочно по официальной линии, а там, где друг другу доверяли, вызывали споры, рождали версии, наводили на размышления.

Судьба Кондрашина показательна утратой ориентиров, характерной и для нашего теперешнего сознания. В ней логики соседствует с непредсказуемостью, воля с паническим безумием, пунктуальность с анархией, щепетильности с предельным эгоцентризмом. Хотя позволительно ли строго судить самоубийцу? Кирилл Петрович Кондрашин умер в декабре 1978 года, и его записка жене была предсмертной. Последующие два с половиной года, что он прожил в Голландии, нельзя считать продолжением его жизненного пути. Наступил обрыв. А потом –другая жизнь, другого человека.

Оснований для взрыва, бунта у него было предостаточно. Сорок семь лет из шестидесяти с хвостиком стоял за дирижёрским пультом: двадцать четыре года проработав в опере, а в 1960 году став главным дирижером симфонического оркестра Московской филармонии, которым руководил шестнадцать лет. Пробивал для своих оркестрантов ставки (к моменту его прихода они исчислялись от 100 до 150 рублей), готовил кадры (которые потом перемещались туда, где оплата была выше), расширял репертуар (причем фундаментально, циклами - скажем, сыграл симфонии Малера, Бетховена, Шостаковича), коллектив обретал всё больший авторитет, всё большую известность. Но когда оркестр филармонии праздновал своё 25-летие, Кондрашина, недавно ушедшего в отставку, новое руководство запамятовало пригласить, и в специально выпущенным к юбилею буклете о нём упомянули буквально строчкой. "Забывчивость" была хорошо продумана: в том же буклете цитировались зарубежные рецензии, с лестными для оркестра эпитетами, но имя Кондрашина, с которым оркестр зарубежную славу и снискал, опустили, вымарали с абсолютным бесстыдством. Тоже характерно - лакейское хамство, неблагодарность лакейская, лакейская страсть унизить того, перед кем только что подобострастно заискивали,

Нина и Кирилл Кондрашины, слева композитор Мечислав Вайнберг

Новое руководство оркестра Московской филармонии с Кондрашиным обошлось по-свински, именно в духе времени. Да и сам Кондрашин в интригах не 6ыл новичком: на его глазах из Большого театра убирали Голованова, Самосуда, Мелик-Пашаева. В книге, вышедшей в издательстве "Советский композитор" в 1989 году, осуществленной, как там указано за счет автора, В.Ражникова, Кондрашин вспоминает о "придворном" театре и его героях-премьерах в манере зощенковского персонажа: когда его туда зачислили, по его словам, "с харчами у меня стало хорошо, как у всех, кто работал в Большом театре". Не меньше внимания уделено ставкам, кому сколько и за что. Можно не сомневаться, что все те сведения абсолютно точны, сберегались тщательно все годы. Но только после них, как-то невпопад, некстати воспринимается замечание о том, что тогда же "кто-то исчезал, кто-то бывал под следствием... Это не так, как в те тяжелые годы, но подобная чистка шла всегда. У меня впечатление, что это делается совершенно произвольно: для того, чтобы каждый боялся". Самосуд выразился определенней: «Из Большого театра не уходят, в Большом театре или умирают или арестовывают.»

Кондрашин родился в 1914 году, и мать его, и отец, "с родословной вполне в пролетарском духе", /цитата/, работали в оркестре Большого театра. Так что с музыкой Кирилл Петрович был связан с колыбели. А вот что касается общего образования, увы, оно досталось ему в русле процветающих в послереволюционные годы экспериментов: на педагогических курсах, куда Кондрашин поступил, в ходу было, так называемое, комплексное обучение, по принципу "не бей лежачего", о знаниях учащихся мало заботились, зато в ходу были доносы, публичные покаяния, разбирательства, способные все будущее перечеркнуть. И Кондрашина задело. Спустя почти полвека он помнил своё аутодафе в мельчайших подробностях, никому ничего не простив и уяснив надолго как это опасно быть обвинённым в мелкобуржуазной психологии, оказаться причисленным к интеллигентам.

Он вступил в партию в 1939 году. С этого же года начались его зарубежные поездки, о чем сказано в той же книге "Кирилл Кондрашин рассказывает». Но почему-то в публикации в "Огоньке" No З от марта 1989 года, под названием "Почему я остался на Западе", дата вступления в партию изменена с 1939-го на 1941 год. И мотивировки приведены иные.

Тут было больное, и не у одного только Кондрашина. С одной стороны... и с другой стороны... То есть н а д о, и не без пользы, и даже неминуемо, иначе все твои качества, способности, возможности - псу под хвост, а, если вдуматься, не велика ведь жертва...

Хотя сам Кирилл Петрович говорил о себе, что он "был убеждённым и идейным сталинистом... Я считал, что вообще каждый человек должен свою жизнь отдать за благосклонный взгляд этого человека. А впервые у меня лично зародилось сомнение в 1952 году, когда возникло дело о врачах. Тут я подумал, что нельзя поверить в эту чушь.» Близкие вспоминают, что XX съезд он пережил тяжело, чувствовал себя потерянным, сбитым с толку, но разочарованным пока только в вожде, в котором, как оказалось, он обманулся.

Кирилл КондрашинЕщё в молодые годы у него обнаружился недюжий общественный темперамент, активность, среди музыкантов не столь уж частая: это все же был довольно инертный в политическом плане слой - артисты, словом... Кондрашина же избрали в партком Большого театре, позднее он деятельно проявлял себя в обкоме. А в университете марксизма-ленинизма, организованном при Центральном доме работников искусств, когда ему поручалось отмечать посещаемость коллег, проявлял высочайшую ответственность, абсолютную неподкупность: те, кто занятия пропускал, на его снисходительность зря рассчитывали.

Он вообще по характеру был строг, педантичен, склонен к морализированию, но, казалось, имел на то право - сам никогда ничего не нарушал. Очень ценил обязательность, свои обещания всегда сдерживал. Если кто-то опаздывал, приходил в бешенство, способен был из-за этого перечеркнуть дружбу. Бывает, что достоинства перерастают в недостатки, и чрезмерная добродетель давит на близких, раздражает не меньше, чем порок. Но, как говорится, у каждого своя природа, главное, чтобы был в человеке стержень. В Кондрашине стержень был, была основательность, надежность, уважаемые окружающими.

Но как же тогда относится к его действиям в декабре 1978 года? Это представляется просто невероятным - не само по себе решение не возвращаться в Союз, а то, к а к он себя тогда повел; оставил жену спящей в отеле, детей брошенными, в неведении.

С женой, Ниной Леонидовной, он прожил вместе четверть века, обожая, гордясь ею, умницей. Не жизнь - роман, с ухаживаниями, шутливой, а порой утомительной ревностью, но его несомненная любовь перевешивала случающиеся размолвки. Вместе ездили на гастроли, и на концертах, дирижируя, он спиной, как уверял, чувствовал присутствие жены в зале, точно угадывая где она сидит, в каком ряду. И вот эта записка, присланная из полиции в отель, все перечеркнувшая.

На следующий день Нина Леонидовна возвращалась в Москву одна, в сопровождении работника советского посольства: зарегистрировала два билета, на себя и на мужа, будто бы запаздывающего, опасаясь, что если она во всем признается, её не выпустят, начнутся выяснения, расспросы, а дома сыновья, и было бы ужасно, если бы узнали они о поступке отца из чужих уст. А кроме того, сразу по возвращении ей предстояла тяжёлая операция, о чем Кирилл Петрович знал, волновался, но очень просил повременить, говорил, может обойдётся... Не обошлось. И мужа рядом не было.

Сыновья заканчивали один училище, другой университет. Сразу возникли сложности с распределением: кому была охота брать на работу парня, у которого отец на Запад, удрал, о чем шумели и в газетах , и по радио. А если он тоже уедет, зачем подставлять коллектив, ведь такие истории тогда воспринимались однозначно, и все окружение оказывалось под подозрением, виноватыми считались все, кто мог хотя бы предположительно что-то знать... А самый старший сын, от первого брака, работал звукорежиссёром на фирме "Мелодия", видел как кладутся на полку, а порой и размагничиваются пленки с записями отца, попавшего в "черный список". Там, кстати, собралась уже довольно обширная компания из превосходных музыкантов, но надо было дожить пока их реабилитируют, решат заново издавать.

Кирилл Петрович писал сыновьям письма, держал их в курсе своих профессиональные дел, которые складывались удачно. Его всюду приглашали, распорядок концертов был плотным, и он, со свойственной ему дотошностью не ленился переписывать расписание поездок всем трем мальчикам: Париж-Лондон-Женева-Амстердам... Писал и жене, часто звонил по телефону, хотел, значит, и в этой жизни присутствовать. Хотя в Голландии он познакомился с Нолдой Брукстра, бывшей его переводчицей, а после ставшей подругой, и даже душеприказчицей во всех его делах. Протоколы в полицейском участке, куда Кондрашин явился, заполнены были с её помощью, и ещё многое она ему подсказывала, помогая адаптироваться к капиталистической действительности. Нолду в западной прессе называли последней любовью Кондрашина, она же сама заявляла, что является не только последней, но и единственной его любовью. Ей, возможно, виднее, но до последнего дня Кирилл Петрович продолжал писать письма своей законной жене, делясь тем, о чем с Нолдой ему откровенничать было неудобно. О своем одиночестве, например. О том, что в Голландии, прекрасной, уютной, для него всё чужое. Словом, не так ему хорошо, как, казалось бы, должно было быть...

Прежде он приезжал в Голландию, хотя и часто, но на коротке и в положении гостя, ожидаемого, почитаемого. Город оклеивался афишами с его именем, каждое выступление рецензировалось подробно. Словом, это был праздник, как и у нас, когда приезжает знаменитый гастролёр, и, кажется, такое событие ну никак нельзя упустить, и ажиотаж порой привносится даже излишний...

И вот он стал, хотя и не гражданином (гражданство голландское так и не успел получить), но жителем Амстердама, где, при дефиците площади, пешком ходить проще, чем ездить на автомобиле, и, даже при наплыве туристов, знакомые лица вычленяются сразу, оседают в памяти. Вот и Кондрашин превратился в знакомого, хотя и очень уважаемого, но ореол всё же несколько потускнел.

Кирилл Кондрашин Впрочем, после отъезда , говорят, он как музыкант сильно изменился, раскрепостился, стал гораздо смелее в интерпретациях. Раньше его порой упрекали в некоей заданности, холодноватости, приверженности канонам. А вот тут, когда на него свободой повеяло, это и на творчестве отразилось. Вполне возможно. Верю Петру Кондрашину, получившему последние записи своего отца и убедившемуся насколько он как дирижер вырос. "Слушаешь и кажется - другой человек", - Петр Кириллович сказал. Да, верю. Д р у г о й человек , в д р у г о й жизни.

Я видела письма, написанные Кондрашиным в "инстанции". По содержанию они почти точь-в-точь совпадают с письмами Леонида Когана, скажем, П.Н.Демичеву. Ни тому, ни другому не ответили. Коган умер, а точнее погиб, истерзанный, затоптанный чиновным бездушием. Кондрашин уехал, но эта тоже в сущности была смерть: он знал, на что шел, и что долго не выдержит.

После случившегося инфаркта, жена не давала ему поднимать тяжелое, сама в поездках таскала чемоданы. Но оградить его от перегрузок моральных ни ей, никому не было под силу. Сам Кирилл Петрович влезал в ситуации, которые мог бы и избежать. Он чего-то, и очень существенного, что ли недопонимал. Даже язык у него, если судить по той же книжке, да и по впечатлениям людей, его знавших, отражал такую путаность, двойственность. Не чувствовал, кажется, дистанции, разделяющей артиста и власть, поэта и цензора, - дистанции, которая даже при жесточайшей тирании не даёт властям до творцов дотянуться . И от этого тоже, может быть, возникал разлад с самим собой.

Ведь будучи профессионалом высокого класса, он неминуемо приближался к постижению тех истин, что искусство, а музыка в особенности, раскрывает в предельной полноте, чистоте. И там нет места недомолвкам.

Но он вырос в Системе и старался не вступать с ней в конфликт. Его награждали, выдвигали, допускали до общения с лицами, приобщенными к самым верхам, усаживали с ними вместе на совещаниях исключительной важности, что льстило. Но когда он являлся в верха о чем-то просить, скажем, разрешить к исполнению произведение автора, почему-либо не приветствуемого властями, чем-то перед ними провинившегося, мгновенно оказывался в положении назойливого просителя, которого позволительно было одернуть, даже прикрикнуть. После такого "холодного душа" возвращался с сердечным колотьем, чувствуя себя и униженным, и обманутым.

Выезжать за границу Кондрашин начал с 1939 года, так что к концу семидесятых впечатлений у него накопилось достаточно, и выводы, как говорится, напрашивались сами собой. Тем более, что он не довольствовался только бытовыми наблюдениями, но и в своих зарубежных турне покупал, изучал издания, названия которых в те годы страшно было произнести вслух. Теперь, правда, их цитируют в нашей прессе, и все же, признаться, как-то неспокойно порой бывает, нет-нет, а дрогнет что-то внутри. Какой-то, неосознанный даже, мгновенный тайный огляд: а не подсматривает, не подслушивает ли за тобой некто, перед кем на всякий случай стоит оправдаться... Даже теперь, а тогда? Д в о е м ы с л и е, пожалуй, в ряду самых тяжких бед, причинённых людям Системой. И человека от природы правдивого можно заставить лгать, но сознание его станет разодранным, занеможет душа. Ведь она-то, душа, знает, что ложь - грех, и не принимает никаких оправданий. В письмах Кирилла Петровича родным из Голландии как рефрен повторяется: молитесь за меня...

В последние годы своей жизни в СССР у него стала развиваться глухота: выпадали определённые частоты. Однажды на репетиции он не услышал вступление за сценой английского рожка, пришел домой, близкий к обмороку. Возможно, это было следствием нервного истощения, что подтверждает его последующая, двухлетняя работа с западными оркестрами, где не возникало подобных проблем. А вот дома, с родным коллективом, он почувствовал себя уязвимым, беззащитным: о беспощадности оркестрантов знал на примере глохнувшего Маркевича, Файера, о которых рассказывались забавные анекдоты, но он, при своей гордости, властности, не мог допустить никаких шуток в отношении себя. Можно представить состояние человека, для которого пошатнулось главное, в чем он и от себя и от других требовал безупречности, и вдруг почувствовавшего свою неполноценность.

Он решил из оркестра уйти - из оркестра, им слепленного, являющегося его детищем. И никто его не удержал, не выразил хотя бы огорчения, ни коллеги, ни "высокие инстанции". Как у нас принято: был человек - и нету. Обещали, правда, что его будут приглашать как дирижера-гастролера, что распространено повсюду на Западе, но у нас встречает опять же специфические, н а ш и трудности: лишившись положения хозяина, со своей вотчиной распрощавшись, человек оказывается не у дел, выброшенным, никому не нужным. Мы не умеем чтить людей по заслугам, в нас не воспитано чувство признательности, мы не способны увидеть самих себя в завтрашнем дне: как поступили мы, так поступят и с нами, и наше желание всё урвать сейчас, сию же минуту, бездушный безмозглый прагматизм, застилающий наши глаза, обернётся собственной нашей раздавленностью, мольбой о пощаде.

Кондрашина приглашали гастролировать за границу. Но и тут сложности возникли. При оформлении нужна была справка о состоянии здоровья, каждый год приходилось проходить перерегистрацию, а у него нашли аневризму аорты: могли выпустить, а могли и нет.

Каждый раз он пересекал границу с ощущением, что следующего раза не будет. Не допустят, запретят. А зачем тогда все? И тут он оказался в чужой власти, за него решающей жить ему или помирать, дирижировать или поливать фикус. А уж он-то знал как срабатывает Система: нет - и все.

Он остался. Это был прыжок в пропасть, странный, безумный с точки зрения тех, кто стоит на твердой почве, на т о м берегу. Возможно, совершил он его в состоянии смятенности. Потом вспоминали, что он договаривался о встречах, затеял в квартире капитальный ремонт, размечал, планировал жизнь на месяцы вперед, с учетом несомненного своего возвращения, и вдруг... Но когда обсуждается чьё-то самоубийство, тоже всплывают несуразности: зачем было в парикмахерскую идти, заказывать пальто, покупать новую мебель, а на следующий день... Нет, живым не понять. И разумным, сбалансированным не почувствовать грани, где всё обрывается, рушится, где не может быть пути назад, нельзя отступиться. Черта подведена; а что там, дальше, - д р у г а я жизнь?..

Однако, его письма к жене свидетельствуют, что другой жизни так и не получилось, и сам он другим не стал, как ни хотелось ему перемениться, избавиться от груза, накопленного за шестьдесят пять лет, освободиться от "нашей специфики", на фоне западной жизни, при западном окружении, осознаваемой им всё с большим стыдом, как уродство. «Я надеялся, - он писал, - получить свободу, но от себя не убежишь. Поэтому и полной свободы я не обрел - остановился на полпути.» Казалось, и быт у него переменился, и возможности, - всё бы забыть, отбросить, и в первую очередь себя, прежнего! А вот не получалось. "Конечно, я знал на что я шёл, но всё же не ожидал, что так ужасно будет жить в двух жизнях одновременно"...

Его жену, вернувшуюся в СССР, не выпускали за границу все годы, и на похоронах мужа она тоже быть не смогла. Могилу с черной мраморной плитой на кладбище к северу от Амстердама, с надписью "Кирилл Кондрашин. 1914-1981" увидела спустя девять лет. Шла по ухоженным аллеям, в благолепии, чинности, свойственных тамошнему укладу, сопровождаемая деликатным спутником, беседуя с ним о чем-то, и вдруг он сказал: тут. И сама не зная, до сих пор ни понимая, что о ней тогда случилось, бросилась на землю, к куску черного гладкого мрамора, и забилась, закричала, завыла, как на том голландском кладбище, наверно, никто никогда не слышал. Это были вопли, это были крики из н а ш е й жизни. И в ней, в этой жизни, была любовь, было горе - было в с ё.

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?