Независимый бостонский альманах

ПАМЯТИ СТАНИСЛАВА ЛЕМА

10-08-2008

В бесконечной звездной пустоте внезапно происходит
малюсенький, просто микроскопический проблеск сознания —
моего или вашего, муравья или какой-нибудь птички, — а потом,
когда кончается жизнь, он гаснет, и продолжается это бесконечное ничто.
Мне кажется, этому сознанию стоит блеснуть.

Станислав Лем

 

Когда-то — очень, очень давно, в прошлом тысячелетии — милая взбалмошная девушка рассказывала мне, как боялась в детстве весны. Потому что была уверена: чтобы весна пришла, кто-то должен умереть. Откуда в ней взялась такая вера, она не помнила — то ли кто-то сказал, то ли сама додумалась. Но капель и птичьи трели у неё всегда вызывали одно чувство: кто-то умер, чтобы природа могла ожить.

27 марта 2006 года, в понедельник, днём, в евросоюзном тёплом Кракове, в кардиоцентре клиники «Коллегиум Медикум» Ягеллонского университета скончался Станислав Лем.

Помню, в Москве никак не могла кончиться мокрая холодрыга, подъезжающий апрель застрял в районе станции «Москва-Сортировочная». Я отогревался после улицы чёрным сапожным чаем и читал сетевые сплетни. Выскочило и про Ягеллонский университет. В пыльном чулане памяти со звяканьем расцепилась какая-то пружина, я вспомнил ту девушку и невольно подумал: это же надо, ведь целый Лем умер, — может, хоть теперь распогодится?

Но нет. Холода, отступив на пару часов на заранее подготовленные позиции, перегруппировались и ударили по новой. Равнодушная природа в очередной раз показала нам свою вечную красу.

IСтанислав Лем родился 12 сентября 1921 года во Львове. Точнее говоря, в Лемберге: именно так назывался этот город в составе Австро-Венгрии и довоенной Польши (с 1772 по 1918). Нынешняя главная опора «свидомого украинства» и злобной галицийской местечковости, Лемберг в те годы представлял собой типовое местечко «в его наивысшем развитии»: половину населения составляли поляки, треть — евреи, оставшиеся проценты — окатоличенные в униатство малороссы. «Украинским городом» Лемберг стал только после второй мировой, при обстоятельствах довольно-таки драматических.

Но тогда до этого было ещё далеко. Послевоенный бург, отошедший к свежеобразованной Польше, торговал, богател и всячески обустраивался. Забегая вперёд, отметим: того обустройства хватило аж на последующие семьдесят лет.

Лем появился на свет в преуспевающей еврейской семье Сабины Воллер и Самуила Лема. Впрочем, тут нужна оговорка: еврейство семьи было почти номинальным — по понятиям того времени, конечно. Оба родителя считали себя (и были) вполне ассимилированными, давным-давно приняли польское католичество, а отцово семейство даже щеголяло баронским титулом. Поэтому Станислав (демонстративно названный типично польским именем) воспитывался как добрый католик. Когда он стал сознательным атеистом, то остался католиком: веря в то, что Бога нет, он имел в виду прежде всего католического Deus’а.

Станислав был жданным и желанным ребёнком. Мать в нём души не чаяла, а отец, Самуил Лем, врач-ларинголог, ветеран, хороший специалист и хороший человек, больше баловал ребёнка, чем специально «занимался развитием». Над ним хлопотали; в нём души не чаяли; к тому же мальчишка был обаятельным и умел вызывать умиление не только у родителей, но и у прочих взрослых.

По идее, при таких-то отношениях с окружающим миром маленький Станислав должен был ощущать себя центром Вселенной. Тем удивительнее, что с самого раннего детства Лем чувствовал прямо противоположное. Он всегда знал каким-то нутряным чутьём, что его существование — незаслуженно выпавшая удача, которой вполне могло и не быть.

Особенно это чувство усилилось после немецкой оккупации, но корни его — из детства, из семейной истории. Так, отец не раз рассказывал маленькому сыну, как во время первой мировой он попал в австро-венгерскую армию. По ходу Лема-старшего занесло на Украину, где его чуть было не расстреляли красные. Спас чекист, еврей, который вдруг узнал человека, когда-то давно лечившего его дядю-парикмахера. В качестве ответной любезности благодарный чекист оставил пану Самуилу жизнь. Наверное, благочестивый барон усматривал в таком повороте судьбы перст Божий — или уж, во всяком случае, нечто вроде космической справедливости: однажды сделанное добро вернулось с процентами. Станислава это раздражало ещё тогда: он никогда не верил в добро с процентами.

Впоследствии в сборнике рецензий на несуществующие книги («Абсолютная пустота») он напишет нечто вроде пародии на свою семейную историю, где всласть поизмывается над самой идеей «невероятных совпадений». Но этого ему показалось мало, и в маленькой повести о профессоре Донде он снова обратился к тому же предмету, на сей раз подключив ещё и тему современной науки с её чудесами. В результате чего профессор сварнетики Донда «появился на свет благодаря серии ошибок: его отцом была метиска из индийского племени навахо, матерей же у него было две с дробью, а именно: белая русская, красная негритянка и, наконец, мисс Эйлин Сибэри, квакерша, которая и родила его после семи дней беременности в драматических обстоятельствах, то есть в тонущей подводной лодке». Дальше рассказывается жуткая история сплошных квипрокво, глупостей и ошибок, включая ошибку с определением отцовства: папой профессора оказалась лабораторная жаба мужеского пола.

Однако, во всякой шутке есть доля шутки, и здесь эта доля не слишком велика. Внимательно читая эти любовно выписываемые нагромождения ошибок и глупостей, постепенно начинает казаться, что автору хотелось бы появиться на свет именно так — то есть в результате череды случайностей, и чем больше их было бы, тем лучше. Похоже, ему нравилась та мысль, что его настоящим отцом был не добрейший барон-отоларинголог, а сам Господин Случай, «старейший аристократ мира», как называл его Ницше. Случай — или Хаос (1). Наверное, если бы ему дали выбирать, каким способом появиться на свет, Лем, немного подумав, сказал бы, что хочет самозародиться, — как первичной жизни в архейском протоокеане или как «микрокосмос» в том же рассказе про Донду. Жаль, что ни один журналист за все эти годы не задал ему этого вопроса.

Но это одна сторона дела. Лем отвергал наличие причины своего появления на свет, но при этом был уверен, что у его жизни есть цель. Он с раннего детства чувствовал себя избранным и призванным к чему-то не вполне понятному, но весьма неординарному. В «Моей жизни» он проговаривается: «…Чем было все то, в результате чего я появился на свет и, хотя смерть угрожала мне множество раз, выжил и стал писателем, и к тому же писателем, который пытается сочетать огонь и воду, фантастику и реализм? Неужели всего лишь равнодействующей длинного ряда случайностей? Или же тут было некое предопределение?»

Да, Лем истово верил в Случайность как движущую силу Вселенной. Но в глубине души был не против, чтобы в его персональном случае всё-таки поработало именно предопределение (2).

Мальчик рос типичным вундеркиндом — по легенде, он начал читать чуть ли ни с трёх лет, писать с четырёх, всё остальное он освоил примерно с той же лёгкостью. Освоил сам, всё тем же «самозарождением»: его никто ни к чему не принуждал. Он хулиганил, ломал игрушки, спал сколько хотел и ел когда вздумается. И, разумеется, никакими средствами невозможно было отучить ребёнка лопать сласти килограммами. Впоследствии уже старенький пан Станислав не без удовольствия вспоминал о том, как он изводил бедного папу: например, чтобы уговорить себя поесть, он заставлял отца влезать на стол и открывать и закрывать зонтик.

Попросту говоря, маленький толстый очкарик тиранил родителей и делал что хотел. В чём, возможно, и состоит наилучшее воспитание для гения лемовского типа.

Единственное, чего ему не разрешали — это таскать книжки из отцовского шкафа с медицинской и научной литературой. Разумеется, он всё равно это делал, только тайком. И, конечно, после астрономических и палеонтологических атласов он добрался и до анатомических — из которых и почерпнул первые познания в области устройства человеческого тела. Оно мальчика напугало. Особенно мочеполовая система: женские гениталии на рисунке показались ему «похожими на паука». Вписав в мемуары это признание, Лем специально оговаривается — дабы читатель не подумал бы чего гадкого, фрейдистского, — что всю жизнь был «нормальным в этом плане человеком».

Вне всяких сомнений, так оно и есть: отвращение к плоти, к «телесному низу», впервые проявившееся в этом эпизоде, в случае Лема имело не психотическое, а метафизическое основание. Мы ещё вернёмся к этому; покамест отметим для себя, что тема убожества и мерзости человеческого тела сыграет в творчестве Лема ту же роль, что и у его великого предшественника Свифта: негромкая, но ясно различимая сквозная нота, пронизывающая всё творчество.

Но в ту золотую пору атлас можно было благополучно отложить в сторону и заняться более важными вещами — тем более, что подошла пора садиться за учебники. В тридцать втором году мальчик поступил на учебу в престижную Вторую мужскую гимназию (3), которую блестяще закончил в тридцать девятом. Кстати, в гимназии он был протестирован по новой для того времени методике определения коэффициента умственного развития. Выяснилось, что его IQ равнялся почти ста восьмидесяти — то есть он был одним из самых умных польских детей того поколения. Результаты тестирования ему не сообщили, узнал он об этом факте после войны, случайно. Особого интереса это у него тогда не вызвало: молодой Лем и без того считал себя самым умным. Зато в старости, в одном из последних интервью он ехидно заметил, что IQ Буша «ниже среднего».

В 1939 году город стал советским. Жители пограничья обычно относятся к вопросам подданства философски, лишь бы им не мешали жить по-старому. Но соввласть именно этого маленького условия соблюдать как раз и не собиралась.

Именно в этот момент молодой Станислав собирается сделать главный, как тогда казалось, выбор своей жизни — получить высшее образование. Он категорически не хочет идти по стопам родителей: заниматься медициной — значит иметь дело с «пауком», со всей этой слизью и грязью внутри человеческой тушки. Он хочет стать инженером и работать с техникой. Станислав успешно сдаёт экзамен в политехнический, но в последний момент выясняется, что у пана Самуила обнаруживается ошибочное социальное происхождение, а советские власти как раз приступили к своему любимому занятию — наводить социальную справедливость.

Но слово уважаемого человека всё ещё кое-чего стоит. Отец напрягает старые связи и через знакомого профессора-биохимика устраивает сына в львовский мед. Сын тяжело вздыхает — и добросовестно, хотя и не без отвращения, идёт учиться на врача.

О студенческих годах Лем вспоминал мало и неохотно. Он получает хорошие отметки и пописывает плохие стишки.

Потом пришли немцы.

 

Оккупация принесла полякам больше проблем, чем, скажем, французам, — но это были именно что проблемы, а не национальная катастрофа, как в России. К русским немцы относились хуже, чем к животным, к полякам — хуже, чем к бельгийцам. Но и только: пока поляки вели себя смирно, их не трогали. Если, конечно, речь не шла о польских евреях — в этом вопросе немцы не отличались терпимостью.

Как мы уже говорили, еврейство лемовской семьи было весьма относительным. Разумеется, они не скрывали своего происхождения — в тогдашнем Лемберге это было бы просто глупо. Однако местечковый быт, культура и уж тем более иудаизм были оставлены за бортом семейной истории. По собственным словам Лема, «о моём еврействе меня просветило нацистское законодательство».

Понятно, что семья Лемов всеми силами пыталась избежать отправки в гетто. Для этого респектабельному и законопослушному семейству пришлось пуститься во все тяжкие — что, собственно, их и спасло, в отличие от менее динамичных собратьев по несчастью. Они жили по поддельным документам (связи пана Самуила оказались кстати и здесь), отчаянно боясь любого доноса — а ведь семья была известной, донести мог любой. В том же режиме существовали их еврейские родственники и знакомые. Это был постоянный, изматывающий страх: пронесёт — не пронесёт. Понятное дело, молодому Станиславу пришлось уйти из института: там его знали. По фальшивому паспорту он пристроился на работу сварщиком и помощником автомеханика на складах немецкой фирмы «Rohstofferfassung». Тогда же он связался с польским Сопротивлением: у него была возможность доставать у немцев взрывчатку и боеприпасы. Впрочем, «героем польского Сопротивления» он себя не считал и спекулировать на этой теме (как это делали многие в послевоенное время) полагал ниже своего достоинства. Но вот страх запомнился ему навсегда.

Ему везло: его не схватили, его фальшивые документы выдержали все проверки, его отец и мать тоже остались живы. Зато погибли все родственники семьи.

Лем не видел в этом ничьей воли, кроме всё той же воли Случая. Впоследствии он писал: «Практика показала, что жизнь и смерть зависят от мельчайших, пустячных обстоятельств: по этой или той улице ты пошел, явился ли к своему знакомому на час или на двадцать минут позже, закрыто или открыто парадное во время облавы».

Тут вступает национальная тема. У Лема были все основания «осознать себя евреем» — если уж не в открытую (в послевоенную эпоху в Польше с этим были большие проблемы), то хотя бы запазушно, чтобы впоследствии вытащить и предъявить. Этого он не сделал — и не только из самоуважения, но и по более глубоким причинам. Судя по тем немногим словам и обмолвкам, которые Лем делал на эту тему, он относился к своему происхождению примерно как к аллергической астме — то есть как к неизлечимому, но не смертельному заболеванию, с которым нужно как-то жить, соблюдая осторожность в определённых обстоятельствах. Сам себя он именовал «евреем по Нюренбергским законам» и сравнивал своё отношение к предмету с пастернаковским. В частности, он очень не любил, когда его имя пытались включить в какие-нибудь «списки великих евреев» и т.п. К антисемитизму он, разумеется, терпим не был ни в какой мере, но относился к нему не со злобой, а с презрением. Уже в позднюю пору, в постсоциалистической Польше, Лем написал заметочку об антисемитской брошюре, встреченной в краковском киоске. Вместо того, чтобы негодовать по поводу её содержания, писатель только отметил, что, похоже, брошюру «не покупали годами».

Что касается самосознания, то ему хватало польского. Во всяком случае, все польские комплексы (начиная от «гонора» и кончая специфически польской русофобией) у него были в наличии. В каком-то смысле из него получился «добрый поляк», — если, конечно, сделать поправку на нехарактерный IQ. Впрочем, приходится признать: когда дело касалось специальных польских комплексов, даже лемовский IQ стремительно съёживался до среднестатистического.

Освобождение Львова советскими войсками обернулось для семейства Лемов изгнанием.

После перекройки карты Польши в 1946-м — перекройки, надо сказать, обернувшейся для этой малосимпатичной страны немалыми территориальными приобретениями, в том числе выходом к морю и много чем ещё — Львов отошёл к Советской Украине. Польская власть (пусть и просоветская) не хотела, однако, терять своё законное население, да и Сталин был совсем не в восторге от того, что «многонациональный СССР» пополнят собой ещё и поляки, к тому же помнящие жирные довоенные времена: в них он прозорливо провидел источник будущих неприятностей. В результате была запущена программа по «репатриации» львовского населения в Польшу. Если называть вещи своими именами, то речь шла о депортации. Но выбора не было. Семья переехала в Краков, потеряв всё имущество, движимое и уж тем более недвижимое.

Этого Лем, понятное дело, не забыл и не простил. В одном из поздних интервью он говорил: «Я был выброшен, иначе нельзя сказать, из Львова, это теперь Украина. В чувственном отношении я думаю, что Украина украла один из наших прекрасных городов. Ну что поделаешь, не могу же я внезапно отменить то, что я там родился и прожил 25 лет. Но я также понимаю, что того Львова, в котором я жил, уже не существует и что это теперь действительно украинский город. Мне русские в Москве несколько раз предлагали: «Может, вы хотите поехать во Львов? Пожалуйста». Я всегда отказывался, это как бы если я любил какую-то женщину, а она ушла с кем-то, мне неизвестным. Зачем я буду выяснять, что с ней теперь? Не хочу знать, и всё». Но закончил он эту тираду сакраментальным лемовским — «Но конечно, надо приспособляться».

Он и приспособлялся — делать-то было нечего.

В Кракове пришлось начинать жизнь с нуля. У Лема снова есть выбор: куда пойти учиться дальше. Но пан Самуил Лем очень огорчился бы, если бы сын бросил медицину. Сын, поколебавшись, сдаёт документы в Ягеллонский университет на медицинскую кафедру, но учиться ему отчаянно не хочется. С куда большим удовольствием он пишет (и публикует) рассказы и стихи — везде, где их брали. Завязал он контакты и с научными издательствами — в частности, с журналом «Жизнь науки», где его тоже немножко печатали. Впоследствии он будет читать научные журналы примерно так же, как в детстве ел сладости — килограммами.

Как утверждал впоследствии сам Лем, первую свою фантастическую вещь — длинную новеллу «Человек с Марса» (4)— он написал ради денег: семья, лишившаяся в результате депортации всего, сильно нуждалась. Конечно, это было отчасти кокетство: если б дело было только в деньгах, приобретённой им рабочей квалификации хватило бы на то, чтобы жить безбедно: сварщики и автомеханики в разрушенной стране были очень и очень востребованы. Занятия же литературой в социалистической стране с довольно жёстким режимом были не только малоприбыльны, но и небезопасны.

Впоследствии, когда ему было уже можно (но и поздно) говорить о своём творчестве всё что угодно, Лем всеми руками и ногами отпихивался от звания «писателя-фантаста», предпочитая называть себя любым другим словом, только бы не этим. Но тогда ему было всё равно: хотелось писать, неважно что.

Трудно сказать, собирался ли молодой Лем всерьёз «делать карьеру литератора». Повторимся: послевоенная Польша к этому не очень-то располагала. Существовавший там режим если и отличался от советского, то в худшую сторону — не в смысле какой-то особенной жестокости, а, скорее, в плане вторичности и происходящей от того бездарности. Советский сталинизм, при всех его малоприятных свойствах, был самобытным и величественным явлением — и в этом качестве способным вызвать хоть какой-то энтузиазм. Польская народная демократия была явлением несамобытным и уж тем более не величественным. Это потом, в шестидесятые и после, Польша завоевала (впрочем, скорее выцыганила) себе статус «самого весёлого барака в соцлагере», а тогда всё было довольно брутально.

В 1949 году всех, кто заканчивал вуз с дипломом медика, в приказном порядке отправляли на бессрочную военную службу. Лем, прознав о такой перспективе, диплом решил не получать. На сей раз даже отец не возражал: он слишком хорошо помнил свои армейские похождения. Станислав вздыхает с облегчением и забрасывает постылые учебники подальше. В дальнейший путь он возьмёт с собой лишь немного медицинской латыни — она кое-где попадается на страницах его сочинений.

С этого момента Станислав Лем занимается только литературой

Лем, даже после удачного дебюта с «Человеком с Марса», не хотел жёстко связывать себя с фантастикой как жанром. В столе у него лежала готовая трилогия «Непотерянное время» — вполне себе реалистическое повествование о жизни молодого врача в годы оккупации и после освобождения. Первая часть трилогии — «Госпиталь Преображения» — была начата ещё в 1948-м, последняя — «Возвращение» — в пятидесятом. Трилогию не пропустила польская цензура — предварительно помурыжив Лемма на предмет переделок и доводок текста (1). Тогда же было написано с десяток рассказов, более или менее посвящённых военной теме, иногда с фантастячинкой. Рассказы, честно говоря, были слабые, но их публиковали.

Сам факт обращения к фантастике Лем впоследствии объяснял — внимательный читатель, наверное, уже догадался? — да-да, правильно: случайностью. В пятидесятом году в доме Писательского Содружества Закопане — Лем тогда старательно общался с литературной средой, искал знакомств — он познакомился с жизнерадостным толстяком, любителем поговорить про книжки. Во время прогулки разговор зашёл о полном отсутствии польской научной фантастики. Лем признался, что в молодости зачитывался Уэллсом и польскими авторами. Толстяк спросил Лема, может ли тот написать фантастический роман. Молодой головастый пан Станислав, не раздумывая, ответил «да». Толстяк, которого звали Ежи Пански, оказался председателем издательского кооператива «Czytelnik», и через некоторое время Лему пришло официальное авторское предложение. Лем сел за стол и быстро, буквально за несколько месяцев, написал «Астронавтов», а позднее — «Магелланово облако».

Об «Астронавтах» и «Магеллановом облаке» сам Лем предпочитал отзываться пренебрежительно: «В молодости я написал пару наивных «научно-фантастических» сочинений, и, к сожалению, этот ярлык стали приклеивать ко мне постоянно». «Облако» он характеризовал так: «это исключительно слабая книга: слащавая по содержанию и слишком высокопарная в стилистическом отношении. Конечно, она в значительной степени реализует постулаты соцреализма (надо все-таки помнить, что она появилась в самый разгар сталинской эпохи). Но критики-коммунисты были от этой книги далеко не в восторге, у нее были серьезные проблемы с цензурой, и ее появление на свет было задержано на полтора года». Последнее выглядит как неуклюжее оправдание: дескать, был грешен, хотелось издаваться, вот и писал подобное — но, видите, коммунистические цензоры давили.

На самом деле стыдиться пану Станиславу нечего. Напротив, у него есть все основания считать себя одним из родоначальников особого литературного направления, который я бы назвал «третьей волной соцфантастики».

Для того чтобы оценить, насколько была значима фантастика для социализма вообще и советского социализма в частности, стоит начать издалека. Не бойтесь, что выйдет скучно и далеко от темы: это впоследствии окупится.

Социализм с самого начала был «жанром фантастическим» — поскольку одним из его источников и составных частей, как мы помним, была литературная утопия, Мор и Кампанелла. Далее резоны нового общественного устройства взялась обеспечивать нарождающаяся сайнс-фикшн. Общество, устроенное на социалистических началах — выглядевшее, впрочем, сильно по-разному, в зависимости от радикализма авторов — стало популярной темой. Появилось множество картинок для раскраски — от мягкого, как пипифакс, жюльверновского социал-демократизма (6). до моралистического, уэллсовского. Тем не менее, все пишущие о грядущем авторы сходились в одном: в недалёком будущем переоборудование общества на умеренно-социалистических началах неизбежно, вопрос только в методах и масштабах преобразований.

Что касается России, тут всё вышло совсем интересно. Советский Союз обязан фантастическому жанру буквально всем, включая базовую символику, запечатлённую на государственном гербе и намертво ассоциированную с коммунизмом как таковым.

Тут придётся вильнуть уже совсем в сторону и сказать кое-что о мировоззрении людей того славного времени.

Наше время чем-то напоминает античность. А именно — соотношением того, во что верят массы, и того, чего придерживаются люди учёные. Так вот, сейчас, как и в античности, низы легковерны и внушаемы, а верхи скептичны. Низы верят в пришельцев из космоса, в летающие тарелки, в экстрасенсов и в святую воду, в чох и сглаз, ну и так далее. Верхи надо всем этим посмеиваются, считая всё вышеперечисленное дурью и шарлатанством. Так же мыслили и в античности — достаточно почитать Лукиана.

Но был момент, когда всё обстояло иначе. Когда именно низы демонстрировали твердолобый скептицизм и неверие в чудеса, а образованные люди, напротив, в чудесах не сомневались.

Было такое в XVIII–XIX веках. Когда наука рывком продвинулась очень далеко, даже по сегодняшним меркам. А уж оттуда глядючи казалось, что сокрушены все горизонты и стало возможно буквально всё. Образованный человек тех времён готов был поверить во что угодно — например, в оживление трупов электричеством. Что касается жизни за пределами Земли, то это было общее место. Образованные люди даже и не сомневались в том, что все планеты Солнечной системы населены. Более того, была даже построена классификация существующих на этих планетах цивилизаций. Исходя из общих соображений, принималось, что чем дальше планета удалена от Солнца, тем она старше. Соответственно, старше и населяющая её раса. Поэтому гипотетическим венерианцам приписывалась дикость и неразавитость, а юпитерианских аборигенов подозревали в сверхчеловеческой мудрости. Относительно жизни на Меркурии, впрочем, были сомнения — очень уж там жарко. Как и на Сатурне, по противоположной причине.

В связи с этим особняком стоял вопрос о Марсе.

Это уже третий раз, когда автору приходится извиняться за пространные отступления. Что делать, «марсианская тема» для нас важна.

Повторимся, в существовании марсиан сомнений особых не было. Равно как и в том, что их цивилизация превосходит человеческую. Тем более, следы её деятельности были так хорошо видны.

В 1859 году астрономы А. Секки, У. Доус и Э. Голдан, наблюдая красную планету в мощный телескоп, обнаружили на её поверхности подозрительно ровные линии. Тогда на это не обратили внимания. Но в 1877 году, во время великого противостояния планет, астроном Скиапарелли обнаружил те же линии (числом 113), образующие сеть. Итальянец назвал их словом «canali» — в итальянском это слово означает не только искусственные каналы, но и любые узкие протоки и русла. Но все остальные поняли название вполне однозначно — имеются в виду ирригационные сооружения.

Позднее к изучению каналов подключились падкие до сенсаций американские астрономы Пикеринг и Лоуэлл. Последний — астроном-любитель, бросивший дипломатическую карьеру ради своего увлечения — написал несколько книг, где доказывал, что каналы построены марсианами, о чём свидетельствует их геометрическая форма и связанность в сеть. Дальнейшие изыскания как будто подтверждали это. Некоторые астрономы даже наблюдали «сезонные потемнения каналов» (все тут же решили, что в них закачивают воду). Всё совпадало.

Теперь вопрос. Какой общественно-политический строй мог соответствовать нарисовавшейся картине (7)?

Во-первых, понятно, что общество, создавшее феномен планетарного масштаба, не может не быть технически развитым. Во-вторых, ясно, что на Марсе нет войн — иначе система каналов не была бы единой — и, скорее всего, нет отдельных государств, а существует централизованное правительство. Частную собственность на каналы предположить тоже сложно. В итоге получается централизованная социалистическая экономика.

Соответственно, отношение к Марсу стало «политическим вопросом».

В 1898 году выходит уэлссовская «Война миров» (8). Марсиане там изображены кровожадными (в буквальном смысле слова) монстрами, пытающимися захватить Землю, но в итоге погибающими от земных болезней, к которым у них не было иммунитета. Забегая сильно вперёд, стоит отметить, что автор невольно выдал универсальный метод господства Запада: что западному человеку «здорово» (или хотя бы терпимо), то для всех остальных смертоносно. Запад всегда так делал — распространял по всему миру те вещи, от которых сам имел иммунитет, а другие — нет. Впрочем, это в сторону… Так или иначе, марсиане Уэллса — существа высокоразвитые, но уродливые, кровожадные и опасные.

Иную интерпретацию предложил известнейший американский чтивопроизводитель Эдгар Райс Берроуз, известный в России в основном сериалом про Тарзана. Однако на родине Берроуз прославился так называемым «барсумским циклом» — серией романов о капитане Картере, мистическим образом переносящемся на Марс (на языке аборигенов планета называлась «Барсум»). Первый роман («Под лунами Марса») вышел в 1912 году. Засим последовал суперсериал из одиннадцати книг.

Марс Берроуза — прямая противоположность уэллсовскому. Он населён прекрасными девушками, отважными воинами, его цивилизация (высокая, хотя и загнивающая) держится на технике, больше похожей на колдовство. Позднейшая фэнтези очень много заимствовала у Берроуза. Однако поучиться у берроузовских марсиан нечему: их цивилизация не просто «старше» — а дряхлее.

А вот Марс социалистический описал русский писатель, мыслитель и учёный Александр Богданов (Малиновский), известный советским студентам по сочинению В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», где Ильич этого самого Богданова всячески поносил. Между тем, Богданов был именно что мыслителем, причём сильно опередившим своё время. А в чём-то и вышедшим за пределы «магистральной линии науки» вообще.

У Лема (ну наконец-то мы вспомнили о Леме, ага-ага) есть грустный рассказ о некоем историке, который делил всех гениев на три класса: признанных при жизни, признанных после смерти, и не признанных вообще. Начав розыск последних, он в конце концов обнаруживает, что таковые существовали — но их труды не представляют никакой ценности, потому что они построены на иных принципах, чем вся современная наука. «Это тропинки, поросшие травой. Это забытые шансы» — констатирует герой и отказывается от дальнейших изысканий, не забыв продать рукописи неведомых титанов, чтобы хоть как-то компенсировать расходы.

Судьба Богданова наводит на похожие размышления. При том, что начало его было блестящим. Его «Краткий курса экономической науки» (1897) одно время был самым популярным сочинением по экономике в России (и немало способствовал распространению марксизма, увы). Философское сочинение «Эмпириомонизм» уже не было понято. Деятельность в рамках печально известного Пролеткульта была успешной административно, но в перспективе обречённой. Главный труд — «Тектология, или Всеобщая организационная наука» — сейчас считается «предвосхищением винеровской кибернетики». Отчасти это так, но планы Богданова были шире, а методологическая база совершенно иной… так или иначе, книгу «не прочли» (да уже и некому было). Что касается его поздних научных занятий в Институте переливания крови и обстоятельств смерти (весьма загадочных), то тут лучше и не копать.

Но самыми, пожалуй, известными сочинениями Богданова стали фантастические романы о Марсе: «Красная Звезда» и «Инженер Мэнни» (этими книгами и ограничивается его литературное наследие, если не считать рассказа «Праздник бессмертия» 1914 г.).

Коммунистический мир Богданова является смесью уэллсовского и берроузовского. Марсиане там человекообразны, но при этом собираются, совсем как уэллсовские кровососы (9), завоевать Землю и уничтожить человечество по причине его недоразвитости. Главный герой, впрочем, убивает сторонника тотальной зачистки Земли, а потом ещё умудряется доказать, что человечество убивать не надо, потому что среди людей тоже есть коммунисты. Да-да, именно так: по Богданову, только наличие коммунистов уберегло человечество от уничтожения «высшей цивилизацией». Запомним тему — когда мы, наконец, вернёмся к раннему периоду творчества пана Станислава, она всплывёт.

Итак. «Красная Звезда» — первое на русском языке позитивное описание социалистического общества. В дальнейшем заданная этим романом инерция пробьёт «толщу лет» — и отобьётся в ефремовских романах. Но это будет сильно потом.

«Красная Звезда» вышла в 1907 году (на титуле издания указано: СПб, 1908, Издание автора). На обложке переиздания 1918 года была изображена она самая — красная звезда, вознесённая над миром и посылающая ему лучи. Правда, та звезда была восьмиконечной. Но размеры и положение её узнаваемы для любого советского человека, как и обрамляющие её лозунги. Именно такая звезда (потерявшаяся в лучах) вскорости украсит советский герб. 

Вывод. Советская Красная Звезда — это символ Марса. Революционеры считали себя марсианами (10).

Примечания

  • 1. Вообще говоря, греческое «хаос» обозначает буквально «зев», «пасть». Его «вечный непокой» — это не танец атомов, а мерное движение жующих челюстей, измельчающих всё в кашицу.
  • 2. Если уж зашла речь о провидении, невольно задаёшься вопросом: как Лем относился к тому факту, что оба польских писателя, получивших в XX веке мировую известность, были этническими евреями, у которых отцы имели баронский титул, оба родились во Львове, оба участвовали в Сопротивлении, имели неприятности с социалистическими властями, эмигрировали и возвращались назад, творили в одном и том же (довольно редком) жанре философской сатиры (впрочем, в вопросах литературной техники они расходились радикально), и, наконец, носили одно и то же имя и почти одинаковые фамилии? Считал ли он это просто игрой случая или тем самым «случаем двойничества», которое исподтишка указывает на истинную природу нашего мира, но вряд ли это совпадение может быть истолковано как «просто случайность».
  • 3. К примеру: в ней преподавал знаменитый польский философ-феноменолог Роман Ингарден, известный также своими трудами в области эстетики и теории музыки.
  • 4. Достаточно вспомнить идиллические картины, описываемые, скажем, Эрнстом Юнгером в парижском дневнике.
  • 5. «Человек» был опубликован в еженедельнике «Новый мир приключений». То был соцреалистический клон «старого» «Мира Приключений», основанного в 1935-м в «буржуазной Польше». Маленький Станислав наверняка его читал.
  • 5. Вот что писал об этом сам Лем: «...Каждые несколько недель ездил ночным поездом в Варшаву. Я брал самые дешевые билеты, потому был тогда слишком беден. Там, в Варшаве, я вел бесконечные дискуссии в издательстве «Ksiazka i Wiedza». Эти ребята подвергали чудовищным истязаниям мой «Госпиталь Преображения», количество критических рецензий росло не по дням, а по часам, и в каждой из них роман называли декадентским и контрреволюционным. Мне указывали, что и как надо переделывать... Надежда, что роман все-таки опубликуют, продолжала тлеть, потому я старательно писал и переделывал... Поскольку «Госпиталь Трансфигурации» считался неправильным с «идеологической точки зрения», я обязался написать в будущем дополнительные эпизоды, чтобы достичь «композиционного баланса». «Госпиталь», однако, всё-таки опубликовали — восемь лет спустя, когда звезда Лема как фантаста уже взошла.
  • 6. См., например, «Семьсот миллионов бегумы», где французский социал-демократический Франсевилль противостоит немецкому национал-социалистическому Штальштадту.
  • 7. Ходом дальнейших рассуждений я обязан А. Лазаревичу. См. его книгу «Советия», вообще заслуживающую внимания. В той части, где рассказывается о Богданове, я использовал своё знакомство с его произведениями, а также некоторые сведения, полученные в частном порядке.
  • 8. Знатоки могут подсказать, что годом раньше вышел немецкий роман Курда Лассвитца в романе «На двух планетах», где тоже происходит «война миров» (правда, марсиане выигрывают). Тем не менее, именно уэллсовский роман получил всемирную известность и тем самым «открыл тему».
  • 9. Тема кровососания, впрочем, тоже появляется в богдановских романах. Этой субстанцией, мефистофелевским «особым соком», он, впрочем, интересовался всю жизнь.
  • 10. Если уж мы забрались так далеко, то не мешает поинтересоваться и словом «революция», которое имеет очень интересный астрономический смысл. Первоначально «революцией» (от латинского revolutio, «кругооборот») называли полный оборот планеты вокруг Солнца (то есть период, за который она возвращается к той же точке эклиптики). В астрологии это значение употребляется до сих пор. Интересно, откуда возникло понятие «революции» в значении политического переворота, бунта. Возможно, это имеет отношение к латинскому названию книги Николая Коперника «De revolutionibus orbium coelestium» (Нюрнберг, 1543), буквально "О круговращении небесных". Заметим, что книга была революционной — в современном значении этого слова (в ней излагалась гелиоцентрическая теория). Не исключено, что именно это обстоятельство связало понятие "революции" с "переворотом и восстанием" (против авторитетов). Впрочем, и политическая революция начинается с революции интеллектуальной, то есть отрицания прописных истин и низвержения кумиров.
Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?