Независимый бостонский альманах

ГЕРОЙ МОЕГО ВРЕМЕНИ или ХОРОШИЙ ПАРЕНЬ ГЗО

07-10-2012

"Созревают быстро только низшие организмы". Юрий Трифонов.

"Другая жизнь"

Таким коротким прозвищем называли его приятели. Гзо не возражал. На самом деле имя ему было Владимир Михайлович Гзовский. Хоть и выглядел он типичным вроде бы представителем обильного послевоенного поколения московских "бэби бумеров", от сверстников Гзо сильно всё-таки отличался, и, мне кажется, в лучшую сторону. "Имени Ленина", иногда подчёркивал он с горделивой иронией, представляясь.

Много лет смотрел я на мир отчасти его глазами и любил всю жизнь, которая совсем недлинной у него получилась, так что уже четверть века с лишним привычно навещаю скромную семейную могилку Гзовских на Востряковском кладбище.

Кто-то походя заметил, что всякая уходящая эпоха не отпускает любимых своих персонажей, а Гзо, человек своего позднесоветского времени, несомненно, любви такой заслуживал. Симпатичный, талантливый и с хорошим юмором, он много читал ("самиздат", по преимуществу) и много чего разного умел (рисовал, например, почти профессионально или самогон гнал отличный при горбачёвском безалкогольном беспределе), хоть и не считался почему-то большим умником.

В самые последние свои предгибельные годы умнел и даже мудрел он так стремительно, что приходилось всё чаще признавать смиренно его превосходство и в этом, весьма для меня чувствительном, признаюсь, отношении. Как человек немолодой, пережил я и схоронил немало близких людей, и это нормально.

Но Гзо был из них, во-первых, самым близким, а, во-вторых, единственным, кто мистически точно предощущал собственную обречённость, писал об этом в стишках некоторых своих и в письмах к сыну, а мне - так просто признался в последнем нашем разговоре. Он всегда был романтиком и сентиментальным идеалистом, и некоторое (довольно, впрочем, одностороннее) представление о молодом Гзовском даёт образ Пола Маккартни, одного из тогдашних его кумиров. Маккартни считается самым обаятельным из битлов, и потому, наверное, чем-то на него похожий Гзо, складный высокий парень с грустными круглыми глазами, привлекал поневоле дружелюбное внимание многих прочих абитуриентов, ну, и меня в их числе, нетерпеливо столпившихся на университетской балюстраде почти полвека назад в ожидании списка счастливых первокурсников.

Список наконец-таки, появился, и стал я тогда спокойно и неторопливо искать свою фамилию. Именно так, не спеша и с удовольствием, потому что знал наверняка: найду. В самом деле, ведь никто же не набрал на вступительных больше моего, хоть и обнаружился попозже некий абитуриент Гзовский В., незнакомый тогда ещё, с такой же точно максимальной суммой проходных баллов.

Но мы с ним оба таращились недоуменно в проклятый этот списочек и, не веря глазам своим, не находили там себя, уверенно подозревая приёмную комиссию в обыкновенном бюрократическом разгильдяйстве: чем, однако, не повод познакомиться? Познакомились и вскоре уяснили с прискорбием, что всё у них там в порядке и всерьёз, на блатной этой факультетской кухне, и вполне безнадёжно, так что в языковой элитной группе по специальности "экономика зарубежных стран" вместо нас двоих учиться будут, во-первых, сынок малоизвестного генерала-чекиста и, во-вторых, Витя Мазуров (папа - наоборот, всем известный тогда член Политбюро и первый зампредсовмина СССР), а нам с Вовой предложено было забыть про всякие там зарубежные страны и превозмогать марксистско-ленинскую политэкономию на вечернем отделении.

Тут мы с расстройства впервые водки вместе выпили: он меня в гости позвал.

Я остался потрясённым суровым этим пиром. В самом деле, на кухне просторной и пустоватой профессорской квартиры стол украшен был громадной банкой с водой из-под крана, стаканами, рюмками, измятыми пачками "Примы", обгорелыми спичками, ну и водкой, конечно же, в изобилии. За столом, кроме хозяина со мной, сидели ещё несколько мрачноватых пацанов-одноклассников, числом, однако, поменьше, чем бутылок на столе. К удивлению моему вс оказалось вскорости выпитым под хлорную сырую водичку и вонючий примовский дымок. Может, и за добавкой бегали, теперь уж и не вспомню. Потом в ужасе обнаружил, что подобная жестокая пьянка являет собой любимый и привычный досуг моего нового друга, интеллигентного мальчика неполных восемнадцати лет. Однако я и сам тогда с увлечением втянулся быстренько в это дело, так что в течение двадцати с лишним последующих годов пришлось выпить с ним немалую, наверное, цистерну хлебного вина. Сейчас, к сожалению, сам институт бескорыстной мужской дружбы выглядит не очень понятным анахронизмом.

А Гзовский, как оказалось, замечательно умел дружить, и по сей день горжусь я и счастлив пожизненной нашей дружбой: вспоминается она крепкой и безусловной.

Тем более, что не была она детской, то есть случайной: я сам его выбрал сознательно, а он, во всяком случае, не возражал. И не встречал я ни тогда, ни впоследствии лучшего, чем он собутыльника: любое с ним застолье дарило счастьем тёплого и умного разговора, а это, как известно, редкое и высокое счастье.

Всё такое обнаружилось гораздо позже, но и тогда, юным ещё первокурсником, поражал Гзо не одним только неожиданным пристрастием к мужским грубым посиделкам за водкой, безо всяких дам и закуски. Правда, сделавшись постарше, он стал-таки закусывать, причём с аппетитом и с большим разбором. А насчёт дам, то как же могли не любить они его, симпатягу и рыцаря? Ну, и он, конечно, позволял им это милостиво, хоть и без большой охоты, всякий раз предпочитая водки с друзьями выпить. Как-то я собрался с ним встретиться в День Победы, а он вдруг отказался. Потом, смущаясь, признался: привык он, оказывается, ходить к Большому театру девятого числа в сугубом одиночестве и молча любоваться обнимающимися ветеранами войны, громко смеющимися или горько плачущими, никого вокруг не стесняясь, и совсем ещё не старыми тогда, в середине шестидесятых.

Откуда же взялась у юного профессорского сыночка-битломана неутолимая и вполне взрослая жажда приобщения к подлинным, непридуманным чувствам и скорбям посторонних вроде бы людей? Трогательно это и удивительно, тем более, что никто ведь из родни не погиб у него на фронте. А я и через много лет, пересматривая любимый хуциевский "Июльский дождь", жду всякий раз финальных документальных кадров годовщины Победы у Большого и вглядываюсь в прекрасные мальчишеские лица в надежде узнать среди них своего товарища. Так случилось, что батюшка его, Михаил Владимирович, всемирно известный впоследствии геолог, вообще не воевал и провёл сороковые годы верхом в седле, возглавляя поисковые экспедиции в горах Тянь-Шаня.

Но Володя отца обожал. Знаю точно: было, за что. Потому как самому посчастливилось провести почти целый день вдвоём с Михаилом Владимировичем, и не вспомню теперь человека добрее и милее, чем он: в тот день я не застал приятеля своего дома и переписывал новые битловские пластинки (на целый день достал!) на хозяйский плёночный магнитофон "Комета" в незабываемой компании обаятельного Гзовского-старшего.

Он был, кстати, потомственным дворянином и родным внуком знаменитой писательницы и чеховской близкой подруги Авиловой (Страховой) Лидии Алексеевны. Поэтому, когда уже правнук Авиловой доставал к очередной нашей с ним пирушке старинные серебряные приборы с монограммами, то, страшные делая глаза, почти всерьёз утверждал, что вилками этими, дескать, кушал сам "дед Антон".

А Михаил Владимирович как учёный являл собой совершенно немыслимый для наших обезличенных времён персонаж: он один (!) создал совсем новую науку.

Наука эта называется "тектонофизика", существует она и поныне, и успешно развивается. Гзовский-младший, живой тогда свидетель этого творческого подвига, рассказывал мне с восхищённым удивлением, как буквально впился однажды любимый родитель в его студенческие учебники по экономической статистике, случайно попавшиеся на глаза: эти занудные советские книжки оказались вдруг полезной для геолога литературой, вполне уместной в работе над фундаментальной монографией по той самой тектонофизике, - чем не пример, однако, большинству так называемых "советских научных работников", однобоких обычно и уныло-зашоренных "специалистов"?

Сам товарищ мой учился поначалу довольно скверно, никак всерьёз не воспринимая заумные премудрости знаменитой марксовой теории, главной тогда науки в замшелом нашем заведении. Зато курсовые представлял всегда отменного качества.

Запомнилась одна из них, про перспективы и условия добычи металлургического сырья со дна морского: интересный получился текст, опередивший своё время, хоть и созданный, похоже, не без отцовского влияния. Вдохновляющий родительский пример очевидным оказался и в некоторых других отношениях, например, в отношении к лошадям: ведь Михаил Владимирович не только был великолепным наездником и даже мастером спорта СССР, но и книжку написал превосходную про лошадей и про верховую езду.

Подростком Володя неоднократно сопровождал отца в летних его экспедициях и сам потому смолоду выучился плотно сидеть в седле. Оказалось, не зря.

Когда закончилась наша с ним экономическая, с позволения сказать, учёба, его быстренько в армию забрали. Не так, чтобы сразу, но удалось в конце концов определиться ему в единственный советский кавалерийский полк, сохранившийся, между прочим, и в нынешней армии. Полк постоянно кочевал тогда по бескрайним просторам СССР на потребу кинематографа различных братских республик, хотя сама служба в части оставалась вполне военной и серьёзной, со стрельбой и с неизбежными политруками. Как-то я приехал к ниму в Литву, они там крестоносцев изображали возле Тракайского замка.

Квартировали гусары в старинной усадьбе, там же неподалёку. Когда я нежданно-негаданно заявился майским тёплым вечерком, у них звенели гитары и стаканы с водкой: господа офицеры пировали, развалясь на обшарпанных диванах. Гостю обрадовались, так что пришлось присоединиться. У друга моего был в услужении денщик, самый настоящий, как при царе-батюшке, он-то с утречка и с понятного похмелья выдал мне большую белую тряпку с крестом, и взгромоздил на самого смирного мерина. Лошадка называлась "Кардинал", и я целый день до вечера провёл в седле, изображая довольно странного крестоносца в очках. Назавтра не мог, правда, ногами ходить, а с лошади меня перед тем солдаты вдвоём стаскивали. Ну, а взвод лейтенанта Гзовского на зависть всякой пешей публике привычно повторял дубль за дублем, лихо скача в дыму по крутому косогору сквозь горящие развалины киношной крепости. Мне же оставалось лишь восхищённо любоваться бешеной этой скачкой, стоя в сторонке верхом на понуром своём Кардинале: вежливое предложение комвзвода поучаствовать в съёмке я отверг в испуге и с негодованием, посчитав его форменным издевательством.

Надо ли говорить, что служил Гзо, что называется, "в охотку" и радовался и службе своей, и жизни вообще. Тем более, что сумел он ещ до призыва жениться по любви (тогда, казалось, великой) на замужней, но замечательно красивой блондинке. И вдруг отец умер, безвременно и скоропостижно.

Потрясённый Гзо сразу сильно переменился и дослуживал уже безо всякого восторга, совсем другим человеком. А после "дембеля", возник вдруг у него, напрочь, казалось, забывшего про университетское своё образование, как про скучный сон, совершенно неожиданный интерес к работе по специальности, то бишь, к так называемой "экономической науке". Сказано - сделано, и стал тогда Гзовский-младший младшим опять же научным сотрудником престижного академического института. А ведь мечтал он до того работать геологом, как отец, и почти каждое лето, вплоть до самой гибели своей безвременной, подряжался рабочим в геологоразведочные экспедиции, исколесив таким вот бесплатным образом необъятные советские пространства от Камчатки с Командорами до Карпат и Прибалтики.

Однако вторым профессором геологии с известной фамилией становиться всё-таки не захотел, и пришлось поэтому остаться экономистом, очень приличным, кстати. Защитился Гзо довольно скоро, много печатался в периодике и успел опубликовать книжку, получившую профессиональное признание. Обаятельный и добродушный, он оказывался на удивление упёртым в делах принципиальных.

Удалось ему поэтому избегнуть обычных мерзких соблазнов для служивого советского интеллигента: отказал он гебешному вербовщику и не стал в КПСС вступать, несмотря на перспективу дипработы за рубежом.

В первом случае страшновато было: вербовщик довольно настырный Гзовскому попался и долго не отставал. А в партию зазывал его сам директор заведения, академик Богомолов, соблазняя престижной и довольно хлебной должностью секретаря посольства в Польше. Но дворянскую брезгливость превозмочь не получилось: отказал Володя твёрдо и гебешнику, и академику, и остался беспартийным, хоть и старшим уже научным сотрудником до конца дней своих.

Впрочем, в делах досужих, праздных вполне мог позволить себе некоторую неразборчивость в знакомствах, терпимость и даже изворотливость. Была, например, у него простительная слабость - кинематограф. И хотя на многое смотрели мы с ним похожими глазами, не разделял я этого его увлечения, полагая кино искусством одномерным, примитивным и даже тоталитарным, хотя, каюсь, не отказывался никогда от любезных приглашений на деликатесные просмотры в каком-нибудь Доме кино или на Мосфильме. Ценой тому в тогдашних обстоятельствах неизбежно становилась противоестественная дружба с полезными, но противными, как правило, людьми, - Гзо и сам в этом сокрушённо признавался.

Зато любая несоветская популярная музыка во всём жанровом своём разнообразии была общим и безусловным нашим пристрастием.

Впрочем, и здесь мы смотрели с ним в разные стороны: он тянул меня к "битлам", року и Окуджаве, а я небезуспешно пытался приобщить его к джазу и полюбить Высоцкого. Музыкально безграмотные, мы, тем не менее, не только слушали, но и пытались играть по слуху на гитарах, гармониках или клавишах, чёрных и белых, поодиночке и вдвоём. Слух у Гзо был абсолютным.

Никакого труда потому не составляло ему точно подобрать любую практически мелодию, даже самую изысканную. Восхищаясь такой его способностью, а, главное, безоглядным творческим нахальством, сам-то знал я обычно заранее, смогу ли правильно воспроизвести тот или другой мотивчик, ощущая тесные пределы собственных возможностей. Оттого я и не пытался, предпочитая, как правило, просто аккомпанировать Гзовскому в наших с ним довольно убогих, если честно, дуэтах. Правда, и на публике получилось разок нам выступить вдвоём, причём не где-нибудь, а в знаменитой (бывшей Ленинской) аудитории на Моховой, и кое-кто нам даже вежливо тогда похлопал.

Песни песнями, но поближе к сорока годам, до которых он так и не дожил, состоялся Гзо и в качестве учёного. Недаром академик Богомолов, уже помянутый выше, выступая на гражданской панихиде, назвал Гзовского самым талантливым и многообещающим сотрудником своего института. И директор тут не приврал, сообразуясь по необходимости с печальными обстоятельствами: профессиональные советские обществоведы, традиционный "научный" штат подобных заведений, являли собой безнадёжно-серый, зато благодарный социальный фон, выгодно оттенявший непохожего и талантливого Гзо.

Приступая уже к докторской, он по-прежнему не оставлял привычных своих увлечений: мировой кинематограф, музыка, работа в экспедициях каждое лето.

В самые последние годы вдруг стал он помаленьку пописывать всякую всячину.

Сначала были пространные письма (и я тут подвернулся ему благодарным адресатом), потом смешные рассказики разнообразного качества, потом грустноватые стишки.

Но, честное слово, не был Гзо графоманом. Автор интересной книжки по международной экономике, лелеял он детскую и вполне простительную мечту напечатать под своей фамилией хотя бы строчку ненаучного текста. Для того вступил он даже в переписку с незнакомым, но почитаемым Игорем Иртеньевым в надежде опубликовать стишок-другой в молодёжной газете, где сотрудничал тогда этот иронический поэт, но увы, так и не дождался.

Уже после гибели Гзо позвонил я Иртеньеву в газету и напомнил про володины стихи. В конце концов они были-таки напечатаны. Жаль, поздновато. В последнюю свою роковую экспедицию ехать Гзовский заметно побаивался, и сам не понимал почему. Но всё-таки отправился неохотно, а через месяц их полевой грузовичок свалился в горную пропасть. Погиб он точно в день смерти любимого отца, спустя ровно пятнадцать лет. Уверен, думал он об отце весь последний свой день.

Хоть и был друг мой экономистом, погиб он всё-таки геологом, а ещё - гусаром, потому что на Кавказе. К своим неполным сорока обрёл Гзо, наконец-то взрослую мудрость и состоятельность. Пресловутые "лихие девяностые", обернувшиеся катастрофой для нашей унылой "образованщины" и открывшие невероятные возможности для людей способных и деятельных, наверняка стали бы его новым временем взлёта на высокую общественную орбиту. И не только моим стал бы он тогда героем.

Комментарии

Добавить изображение



Добавить статью
в гостевую книгу

Будем рады, если вы добавите запись в нашу гостевую книгу. Будьте добры, заполните эту форму. Необходимой является информация о вашем имени и комментарии, все остальное – по желанию… Спасибо!

Если у вас проблемы с кириллическими фонтами, вы можете воспользоваться автоматическим декодером AUTOMATIC CYRILLIC CONVERTER.

Для ввода специальных символов вы можете воспользоваться вот этой таблицей. (Латинские буквы с диакритическими знаками вводить нельзя!)

Ваше имя:

URL:

Штат:

E-mail:

Город:

Страна:

Комментарии:

Сколько бдет 5+25=?